В один миг я не только узнаю, хотел ли Люк Уоррен прекратить жизнеобеспечение. Я знакомлюсь с его родительскими навыками. Вернее, с их отсутствием.

– Я знаю. Сначала я не хотел соглашаться, но мать не могла даже думать, что он уезжает на два года. Ее это жутко расстраивало, а Кара была еще совсем маленькой. Иногда, пока отца не было, я лежал в постели и надеялся, что он умрет там, с волками, только бы мне не пришлось принимать такое решение.

– Но сейчас ты готов его принять?

– Я его сын, – просто отвечает Эдвард. – Никто не хочет принимать такие решения. Но ведь это происходит не в первый раз. Я хочу сказать, что отец всегда хотел получить от семьи свободу уйти туда, куда мы не хотели его отпускать.

– Но ты же знаешь, что у твоей сестры другое мнение.

Он вертит в пальцах пакетик сахара:

– Хотел бы я верить, что скоро отец откроет глаза, придет в себя и поправится… Видимо, у меня недостаточно богатое воображение. – Эдвард опускает глаза в пол. – Когда я только приехал, в палату постоянно заходили люди, чтобы поговорить о состоянии отца, и я все время понижал голос. Как будто он спит и мы можем разбудить его. Но знаете что? Я мог бы орать во всю мочь, и он бы не шелохнулся. А сейчас прошло одиннадцать дней… Что уж теперь. Я больше не понижаю голос.