– Зачем ты её убираешь, дядь Вень?! – спросишь, дурак холёный, шелестя обёрткой бугристого «Сникерса».

– Дак вы же, ё-моё, всю рыбу расшугали! На ночь, может, поставлю… – насупит и тут же разгладит брови, в которых ни сединки, как весь дядя Веня – одна лишь загрубевшая молодость да сила косная, не умеющая саму себя выговорить. О, ещё вчера эта сила клокотала парусом, а нынче волочится, обдираясь о кусты, и вся надобность в ней – чтобы мучительно иссякала по закоулкам и никаких исполинов больше не поднимала в рост. Но поймёшь это с годами! А пока дядя Веня для тебя – неизвестная грустная жизнь, и лишь одно у вас на двоих – этот ветер в лицо.

6

6

Чем ещё позвать дядю Веню из памяти?

Был он черноволос и приземист, с внятным русским лицом, выбритым в любую пору и, судя по всему, чаще иступленными лезвиями «Спутник». Их мужики не выбрасывали, однажды разжившись новыми и уже заездив каждое, а складывали в бане на подоконник, и когда расходовали последние из пачки, а денег не было, – перетасовывали мыльные и склеившиеся, пробным надрезанием ногтя мобилизуя лучшие, и скоблились ещё неделю-другую этими лучшими. Но со временем и они переставали скашивать щетину и лишь изгрызали, как у дяди Вени, лицо, не срезая, а срывая редкие прыщики на подбородке, прожжённом тройным одеколоном и потому всегда красном, будто наветренном.

Руки у дяди Вени были с крупными уродливыми венами. Тяжёлые, комкастые, всё равно что выдавленные на разбитом шаблоне. Подними их, эти руки, на свет – и увидишь в ладонях ороговевшие мозоли от рифлёной головки рычага.

О том, что дядя Веня был трактористом, говорило и другое. Если его, пешего, окликали в дороге, он тормозил не сразу, а спустя сколько-то шагов после того, как окликнули, и непременно оборачивался весь.

В тёплое время, о котором речь, форсил дядя Веня в линялой футболке с наполовину сползшей наклейкой, или в простой ситцевой рубахе с подвёрнутыми рукавами. Из кармана рубахи, словно советский мандат, краснела надорванная с угла пачка «Примы».

Его обычной рабочей обувкой были кирзачи, а дома он переобувался в мягкие тряпичные тапочки, прошарканные до дыр, в которые были видны большие пальцы. В этих же тапочках появлялся на реке или сидел на лавочке за калиткой, накинув ногу на ногу.

А в сетку, с которой дядя Веня возвращался с пилорамы, при хорошем клёве ловился разве что хлебный кирпич, загрубевший за день лежания на прилавке, да банка просроченных консервов без этикетки.

7

7

Смута росла. На лесопилке, как и в стране, поменялась власть, и государственного служащего заткнули частником. Трелёвочными работами становилось всё труднее добывать кусок хлеба. Латаная-перелатаная закидушка если и подкармливала, то лишь с весны по осень, и то скорее мазала по губам. А жизнь всё больше походила на ту шерстяную нитку – страшно потянуть и оборвать…