Так, наверное, вышло и в этот раз.
О ней до сих пор ничего не слышно, а вот о дяде Вене лет десять назад была весть: умер в городской общаге. Однако прежде чем умер, его забыли в посёлке, и нынче дядю Веню поднимет в разговоре разве что кто-нибудь из его близких знакомых, да и те, что ни год, то через одного теряются в кладбищенских тупиках. Но всех ведь и не запишешь в святцы: сколько их, таких-то, жило-было и незаметно изошло, когда двинулась вода, взыграл огонь и разверзлась твердь! Теперь, пожалуй, только сердцем и помянешь их в добрый час, потому что во все века такие, как дядя Веня, были не просто людьми, соседями, земляками, с кем рядом живёшь и дышишь, а живой невысказанной правдой, которую в первый раз познаёшь на этой земле и учишься любить.
Чем жив человек?
Чем жив человек?
1
1
Что-то грустно, когда умирают односельчане, какие ни есть – старые или молодые, добрые или злые, хорошие или плохие. Всё волнует – как они теперь? И ещё ясно видишь, что с их уходом и в нас, и вокруг нас всё дробится и тонет крестами, будто подвергая сомнению подлинную сущность текущей жизни в противовес той, какой она была ещё при этих людях.
2
2
Вот и на минувшие новогодние праздники не стало одного такого – ни доброго, ни злого, ни хорошего, ни плохого, словом, каких много на земле. Накануне красного числа размочил губы с электриком из администрации (того рассчитали на двадцать тысяч), ночью чуть живой заполз на крыльцо своего дома, а дверь боднуть не смог. Ещё по дороге с ним вышла неприятность: потерял валенок. Север этого не прощает! Когда хватились поутру, был весь серебряный. Звали его Серёга Казарин по прозвищу Один. Было ему сорок с гаком. Больше ничего не было.
3
3
Чем-то осенним, пустым, клокочущим на ветру была его жизнь. Однофамилец села, он после восьмилетки отслужил в армии, схоронил мать с отцом, затем братьев, сёстры разъехались, а он остался. Таких рождают на горе горькое – быть последними, которыми род стоит на своей земле, и когда такие умирают, умирает весь род.
Жил Серёга в родовой избе с жёлтыми ставнями и жёлтым забором, давно не крашенными, но этим листопадным, редким на селе цветом видными и с другого берега Лены. Изба, ныне запертая, кроме окраса ставен и забора примечательна тем, что для какой-то надобности имеет две двери: парадную и, как её окрестили мужики, «запасную». И когда Серёга фестивалил на миру, но в определённый свыше момент приходил к невесёлой мысли о том, что лучше – одному, он навешивал на основную дверь замок, а в дом проникал по запасной и баррикадировался изнутри, категорически не реагируя на внешние стуки. Мужики не могли простить Серёгиного непостоянства и, поломившись впустую, разбредались восвояси с критическим отношением к произошедшему: «Ну, Одняра хитрая, опять закрылся в своей барокамере!»