Во дворе, под окнами, растёт прекрасная русская берёза, склоняясь ветками над крышей. На одной из веток и по эту пору висит на шнурке обрезанная пластиковая бутылка, из которой Серёга по зиме кормил синичек и воробьёв. С этой берёзой связана анекдотическая быль про шум-гам, дым коромыслом и борьбу на руках в доме Одняры. В разгар заседанья на пластилиновых ногах мужики вырулили на крыльцо. И вдруг увидели на берёзе всамделишных тетеревов, мирно клюющих серёжки! Не поверив своим глазам, шёпотом призвали из избы тех, что были не особо пьяны, и эти не особо пьяные глаза подтвердили явное. После этого все разом, и пьяные и не очень, сошли с ума и бросились за ружьями. Разумеется, не нашли ни одного не расстрелянного патрона…

Как это часто бывает, собраниям у Серёги потворствовала его затянувшаяся холостяцкая жизнь. Теперь можно окончательно сказать, что по семейной линии у него так и не вышло. Известно только, что после смерти соседа недолго проведывал его Надю. Об этом говорили, имея в виду тёмную развязку с прежним Надиным сожителем, повесившимся годом ранее: «Живой, дак будешь мёртвый!» Наверное, что-то было в этих словах, потому что вдова и сама вскоре умерла. А Серёгу, на его счастье, миновало.

В другое время ничем не видный, летом он выделялся уже тем, что при всякой погоде ходил в берцах с высокой шнуровкой, заправив брюки-камуфляж за голяшки и надвинув на лоб бейсболку, тоже камуфлированную и с широченным козырьком, затенявшим половину лица. Если копнуть глубже, лет на пятнадцать-двадцать назад, в нерасхлёбанное горе девяностых, то солдатские клефты и гимнастёрка, из зелёной ставшая жёлтой, как поблёкшая к вечеру утренняя кошенина, были всегда на Серёге и лишь впоследствии незаметно сносились. Эта армейская спецуха была для него никакой не данью молодости и уж тем более не форсом, а прочнейшим и удобнейшим материалом для повседневной но́ски, к тому же полученным даром, не считая двух лет строевой.

Вопрос доступности той или иной вещи не был праздным и стоял тем более остро, что, выучившись и пошоферив в совхозе, остаток жизни Серёга нигде не работал сообразно с курсом, принятым в Москве, которой ни талант, ни сила деревенского осёдлого мужика на излёте века оказались не нужны. Впрочем, одно время Серёга сторожил магазин: топил зимой огромную кирпичную печку, а летом сидел на лавке, курил или пил, кряхтя, из мутной склянки. Но магазин упразднили, здание растащили по брёвнышку, он же и помогал.

Корневину Серёгиного существования в последние годы составлял калым, когда его нанимали от подворья отпасти день-два скот, помочь срубить баню или стайку, заменить оклад у избы, или на паях с другими мужиками мобилизовывали на заготовку и вывозку сена, а также зазывали на прочую крестьянскую запарку, которой всегда невпроворот. Но в основном кормился огородом и рекой. Выручала и тайга, в которой промышлял грибы, орехи и ягоды. Да ещё мёд-пиво пил на те злыдни, что некоторое время в году за своё бездействие он получал от государства, и по усам текло, но в рот, как водится, не попадало.