Старуха выдохнула – отдохновенно, длинно.

– А мать-то умерла, мы уже взрослые были. Она в Каза́рках жила. Потом заболела, мы её забрали вот в этот дом, она тут и умерла. В Каза́рках похоронили, на старом кладбище. Она сказала. Там у ней два сына. Один маленький, ему года не было, он умер чё-то. А Гошка – он в колхозе работал, на лошади. И вот как-то пошёл поить, коня-то этого. А на угоре стояла кузница, Николай Петрович был кузнецом. А Колька Арсентьевский, он там чё-то в кузнице был. Он выскочил – конь-то ка-ак понёсся! Испугался. А Гоша узду-то сюда вот повешал, конь-то когда дёрнул – она зарочи́лась[27]! Как ему руку не оторвало?! А там под горой были брёвна. И вот Гоша об эти брёвны… И он отшиб почки! Стал болеть, в Иркутска возили, везде. Ничего не помогло. Он потом кровью мочиться стал. Так и умер, почки отказали. Ему уже… это чё? Семнадцать лет было! А старший, Алексей. Он старше меня на два года. Тот-то ничё. Выросли, всё. А вот на фронт взяли, он там погиб. С Ильлёй тоже неладно получилось… Так я осталася одна. Но я вот всё благодарна, что зять мне хороший попался, дурного слова не скажет. А то у других-то бывает, что дети всяко разно, а эти – не! Но и нам не надо соваться! А то мы тоже можем: лезешь, куда не надо! – Смеётся. – Молчи, глуха́, меньше греха! И пошла, и не связываюсь ни с кем… – Смеётся.

* * *

…Большой и полноводной была жизнь Варвары Петровны Корзенниковой, всего не передать. То с шуткой, то перекатывая в себе камень, рассказывала старуха о своей доле: как побирались, как пошла работать, как горели колхозные амбары, как неводили в Лене, чтобы прокормиться в войну…

А я сидел и думал, что эти две жизни, дяди Мити и бабки Вари, две эти судьбы не должны уйти бесследно, иссякнув, как речки в засуху. И верю: теперь не уйдут, и вовсе не потому, что сын Русского Тунгуса весь обличкой в отца, а в огороде ходит с лейкой в руках не кто иная, как молодая бабка Варя. Во всяком случае, хочу верить, что не сегодня, так завтра настанет это «теперь», в котором дяде Мите и бабке Варе будет даровано если не бессмертие, то долгое существование уже после жизни, после смерти, после всего, что с ними, с русским народом, с Россией случилось в одном из самых страшных веков нашей истории. Память об этом – тот высший свет, что посветит нам и во тьме, а беспамятство – та засечная черта, какую лучше не переступать. Потому что там нет ни мрака, ни света – одна пустота, немота, змеение праха, налипание космических песчинок и приход миров, в которых нам уже не быть…

Пришло время прощаться с хозяйкой, тем более что стало вечереть и харламовские ребятишки прогнали по угору десяток коров и телят – вот и всё подымахинское стадо. Но по всему было видно, что старухе не хочется отпускать. И когда я уже выкатил велосипед за ворота, бабка Варя вышла проводить и, словно боясь, что забудет и не вспомнит, чуть слышным сокровенным голосом докончила: