– На отоварке. В профкоме три пустые коробки нашла. Нам сгущенку, а себе – сапоги.

– Может, им сгущенка не нужна.

– Ага, наверняка по ящику хапанули. У моей знакомой девочки мать тоже уборщицей работает в каком-то институте, и там вообще не бывает отоварок. Представляете? Зачем такая работа, убирай после них за голую зарплату, нищие конторы пусть дур ищут, а я не пойду.

– Ты что, уборщицей хочешь стать?

– А разве плохо? Сюда бы я с толстым удовольствием. Лишь бы мамка не подвела. Ей через год на пенсию, а мне еще шестнадцати не будет. Ноет, ноет, а чего ныть, я же помогаю. Ничего тяжелого здесь нет. Нельзя такое место терять, упустишь, а потом локти кусай.

– Уроки-то успеваешь делать?

– Не каждый день. И вообще не х… голову ерундой забивать.

– Слушай, а ты почему материшься?

– Когда?

– Только что.

– Не заметила. Да, понимаете, жизнь такая нервная, сплошные проблемы, мамка постоянно охает, и с сапогами кинули, и серия какая-то скучная, думала, что он сегодня использует ее, а они все еще объясняются да целуются.

– Проблемы, действительно, серьезные.

Дуська видела, что ее подначивают, но отвечать не стала: был бы путный мужик – другое дело, а этот все равно ничего не поймет, ученый в стоптанных башмаках, но все-таки решила спросить.

– А вы, Евгений Иванович, когда студентом были, здесь, случайно, не работали?

– Я в другом городе учился. А что такое?

– Да работал тут студент, когда мамка беременная ходила, и подбил ее Дуськой меня назвать.

– Мне кажется, очень хорошее имя.

– Ага, хорошее… Дуся-Бздуся.

– Тогда скажи всем, чтобы тебя называли Дуня или Дуняша, звучит очень нежно, а если хочешь солиднее, называй себя Евдокией.

– Все равно как-то по-деревенски.