Она узнала голос и поняла, что спросонья сморозила что-то очень глупое. Хохот на первых сиденьях не унимался, зато соседки, щебетавшие всю дорогу, притихли, а Нинка вроде как и отодвинулась от нее.

– Скоро будем на месте, – все ещё прыская, успокоил Васька.

Лес кончился. На обочине замелькали разномастные заборы с густо натыканными избами. Она еще не успела отойти от очередного конфуза и осмотреться, а машина свернула в переулок и остановилась.

– Граждане новоселы, прошу выйти и оценить.

– Пока ещё кандидаты в новоселы, – поправила Нинка.

– Надеюсь, всё срастётся. Перечисляю плюсы: вода, электричество, рядом лесок с грибами, пригорок с дикой клубникой, озеро с карасями, и все перечисленные удовольствия в семнадцати верстах от городского дома.

– И это ты называешь удовольствием? – брезгливо хмыкнула Нинка, показывая на избушку.

– Зато практически даром.

– С лачугой я разберусь. Пригоню бригаду, и они за неделю поставят достойный дом, – вступился зять и повернулся к ней. – Ну что, тещенька, за тобой последнее слово, ты здесь главной будешь, дыши свежим воздухом и любуйся пейзажем. Смотри, какая красивая рябина. Пела в молодости: «Ой рябина кудрявая, слева кудри токаря, справа – кузнеца»?

– Душевная песня, – робко согласилась она.

– А я что говорю. Если прикажешь, вскопаю тебе три грядки: одну для лука, другую для огурцов, а третью для моркови, она, я слышал, зренье улучшает. Грядки – это лекарство от ностальгии по деревне. Но только три, чтобы не урабатываться.

Зять говорил, а она смотрела на крапиву и лопухи за щербатым забором, на низенькую завалюху и вспоминала такую же избенку в той деревне, куда их пригнали, вспоминала, как мужик, сопровождавший обоз, таким же бодрым голосом заверял отца, что им повезло, что других высаживают на голом месте, а ему по старой дружбе – в память об окопах на германской войне, где общих вшей кормили – придержал освободившийся домишко. И тоже про реку говорил, про лес, которые не дадут умереть с голоду.

– Не хочу! – закричала она.

– Не хочешь грядок, не надо. Обойдемся без закуски, – засмеялся зять.

И Васька засмеялся, да громко так, но как-то не по настоящему, притворяясь, будто ему смешно. Да и не Васька это совсем. Васька смеялся по-другому. Трудно было удержаться, чтобы не засмеяться с ним. А с этим смеяться не хотелось. Да и откуда ему взяться здесь, он поди давно уже помер. Теперь она рассмотрела его, и наваждение отступило.

– Не хочу здесь жить, везите меня обратно. – И заплакала.

– Мам, ну что ты, как ребенок? – прикрикнула Нинка.

– Не буду здесь.