— Он с вечера лежит в восьмой. Я его посмотрела… — После разговора с Виктором я старалась быть вежливой. — Пока ничего дополнительно не нужно. Я скажу, если понадобится.

Подробности, как всегда, главного врача, не интересовали. Как любой стоматолог, во фтизиатрии он ничего не смыслит, в лечение больных не вникает, но поучать очень любит, попадая порой пальцем в небо.

Первое время Лабецкому было совсем худо. По ночам он громко бредил, что-то бормотал, выкрикивал какие-то отдельные слова. В бреду ему казалось, что он опять мотается по району на медицинском РАФе. Снова и снова он видел себя у кровати умирающей Вики Пономарёвой. Он чувствовал в своих руках её тонкий, просвечивающий на свету локоть, в сгиб которого дрожащими непослушными руками тыкал иглой от шприца, пытаясь попасть в тоненькую, почти невидимую вену… Потом он находил себя в зале суда, и, стоя, выслушивал приговор. И вдруг неожиданно приходил в сознание, захлёбываясь мокротой. Палата его находилась против сестринского поста, и Соловьёва строго-настрого запретила закрывать в неё дверь: больной был слишком тяжёлым. Когда он сползал с подушек, дежурные сёстры с трудом поднимали его, тяжёлого, обмякшего, устраивали в полусидящее положение. Наталья пеклась о Лабецком как-то неистово, особенно в первые недели, когда он совсем доходил. Сама меняла ему промокшие от пота нижние рубашки, перестилала постель, подставляла судно… Силком заставляла его есть, хотя он глаз при этом не поднимал и еле шевелил челюстями. Когда в голове ненадолго прояснялось, Лабецкий ощущал в груди незнакомое тепло, отдалённо напоминающее чувство благодарности к этой почти незнакомой женщине, которая печётся о нём, как о самом близком человеке. В такие моменты он пытался есть сам, но ложка сразу выпадала из его рук и звонко ударялась о кафельный пол. Наташа приносила чистую ложку, и кормёжка начиналась сначала.

Я знаю Наталью тысячу лет. Она у меня в отделении — старшая медсестра, и более надёжного помощника, чем она, вряд ли можно найти. Помимо основных обязанностей она берёт ещё дежурства на посту, чтобы не терять квалификацию. Это она так говорит. Но я-то знаю, что здесь на людях, с больными она чувствует себя нужной и полезной, а дома…

Однажды, проходя по коридору, я увидела Наталью в дверях палаты Лабецкого. Она стояла, прислонившись к косяку, скрестив по-русски руки на груди, прислушивалась к его бреду и тяжело думала о чём-то.

Почувствовав спиной моё присутствие, сказала тихо и обречённо.

— Вот так и я буду помирать… В полном одиночестве.