— Что делать, Ирк… Твоя очередь… Попроси его, если хочешь. — Наталья кивнула на Лабецкого.

Ехать куда бы то ни было он явно был не в состоянии.

— Да я не отказываюсь…

Я обречённо стала собираться на вызов.

— Она не отказывается от мужского отделения, Наташенька! — Загоготал Лабецкий.

Нарочно, чтобы подразнить меня, он подошёл к Наташке вплотную и приобнял её за плечи.

— Слушай, Наталья… Давай я к тебе завтра приду! Отправь Алёнку к Ирине, а муж твой сейчас в плавании, я знаю…

Наталья пожала плечами.

— Да приходите, жалко что ли… А что делать-то?

Лабецкий противно усмехнулся.

— А любить, Наташа, любить… Постель так сближает. — И пропел. — «Любовь нечаянно нагрянет, когда её совсем не ждёшь»… Всё так просто…

А Наталья вдруг разозлилась и сбросила его руку со своего плеча.

— Вот чокнутый! Вы мне лучше расскажите про любовь-то эту… Двадцать пять лет на свете живу, а что такое любовь — так и не поняла. С чем её едят, любовь-то вашу? — Наташка завелась. — Все твердят: «любовь, любовь», а вся любовь к роддому сводится…

Лабецкий, хоть и был сильно пьян, но разом перестал паясничать.

— Что ты за примитивное существо, Наталья? Дурой тебя вроде не назовёшь, а простые человеческие чувства тебе не ведомы. Ты хоть мать-то свою любишь?

Наталья взглянула на меня и засмеялась.

— Чего он спрашивает, а Ирк? Мать…

Я укоризненно взглянула на Лабецкого. Под градусом он совсем забыл, что Наташка — детдомовская. А её понесло.

— Любовь… В детском доме нам любовь не преподавали. Металлолом мы собирали, макулатуру всякую, это было… За учёбу нас, кого хвалили, кого ругали, иногда мы младшим детям книжки читали — было и это. Ну, а мама с папой — то запретная тема была, про них даже шёпотом говорить было страшно… А Вы говорите, любовь… Нас двадцать человек в спальне было, нянечка придёт свет выключить, не всегда «спокойной ночи» скажет…

— Ладно, — сказал Лабецкий примирительно, — не заводись…