Только мама Антона Михайловича, как и Виктор Сергеевич наш, милостью божьей беспамятна, сам же сын навещает мать в ее корпусе, в магазин выходит за ограждение, покупает ей вкусного с пенсии, да она его не узнает. То за мужа примет покойника, то за посыльного. Один раз позвонила, полицию вызвала. Те приехали, она им – «ограбили меня», говорит. Описала грабителя. Выдала перечень украденного. По горячим следам пришли они к нам. Тут-то им мы все объяснили. Самому же Антону Михайловичу, в лице мужа покойника, рассказала она потом всю историю детективную, как ее ограбили, кто. Но считаю, все-таки лучше так, вдвоем, как они, чем как я.

Я же, собственно, не женат, и ни разу не был. Но не то что не встретилась половина. По-другому жизнь обошла. У меня была на примете хорошая женщина, даже как-то налаживалось с ней у нас потихонечку, а потом Господь взял в невесты. Я еще потом, конечно, знакомился, все не то, и все не она, вот как вышло.

Лазарь же у нас знаменитость, гордость всей рекреации, что там рекреации? Всего крематория. Вот уйдет из скорбного, в миры лучшие, на подъезде нашего здания повесят, наверное, памятную табличку: «Здесь окончил жизненный путь…» Целиком же приводить не буду инициалы его (мой рассказ, мое право), да и сам он только так представляется: Лазарь. И более ничего.

То прижизненный классик. На заре перестройки, и до еще, приходилось читать его публикации в «Юности», «Знамени», и в «Советском спорте» рассказы его печатались тоже. Неплохие рассказы, о жизни. Романы и повести. И теперь, как позавтракает, сидит строчит в тетрадях своих, и строчит в послеобеденный мертвый час, неуемный. Иногда зачитает и вслух. Хорошо пишет жизнь, правдиво, только горестно правда. С тем привыкнешь в рассказе к человеку его, с собою даже отождествишь, думаешь, вот бы вышло хоть какое ему счастьице, а ему в конце крышка. И многие герои его – из нашего крематория судьбы. Потому что, как говорит, «с натуры пиши, лучше Господа жизнь не устроишь».

Правда, я часто думаю, мог бы Господь и всякому счастья-радости вволю дать, если он всемогущий. И рассказ бы тоже можно было хоть один с хорошим концом, невзирая на общее наше кладбишко. Словом, человек он сентиментальный, кажется, но из тех, что и сам зарежет, чтобы после всплакнуть и слезу из зрителя высечь. Говорит, «душа в сострадании оживает». Это, может, и так. Но жива она радостью.

Тут случилось странное. Подходит ко мне, три дня как тому, Алексей Иванович, говорит, пойдем в парк с тобой прогуляемся. Ну, пошли. Только вышли из нашего здания, как повел себя странно: оглянулся на окна нашей палаты, схватил под рукав, отойдем, говорит, подальше. Что за тайны двора мадридского в нашей жизнью покинутой богадельне – от воробушков да грачей…