Есть такие в человеке места, тупики и подполы, где он думает, что надежно припрятал правду свою и надежно так иной раз припрячет в себе, что и сам потом не отыщет.
Рыбкин жил одиноко, в одиночестве легче копится. А уж если женат и детен, бесполезно расточает муж свою правду на жену и детей, и они на него, а по сути – как будто в бездну.
Ежедневно, с прошлого века еще, включал Святослав Андреевич утром радио, терпеливо слушал слова о политике, окончании кризиса, заносил в тетрадь какие-то данные, что-то там подсчитывал, пересчитывал, сверял, проверял, копил-складывал, перекладывал, делал выводы и молчал. Говорят, не важно, чем человек занимается, важно, что ему это нравится, значит – пусть.
Но однажды, в день один из теплых осенних, на пороге зимних невзгод, на кругу троллейбусном Серебряного бора, где так горько пахнет желтыми листьями, от предчувствия окончания Рыбкин вдруг не выдержал, выдохнул, обращаясь ко всем ожидающим…
– Хорошо!
Жизнь вечная
Жизнь вечная
Решился вчера… Сказал ей так, между делом вроде бы, чтоб не думала она, что мне важно. «Ну что, – говорю, – не читали еще, наверно, меня?» А она говорит: «Не успела…» Ф.М. Булкин
И родился средь нас не такой, как все мы с вами, товарищи, человек. Потому что рождение память прошлого, пережитого, у всех у нас отбивает. Может, и не сразу после рождения, может, помнит младенец этот еще кое-что в своем новом рождении из прошлого, но потом постепенно впечатления старые начинают казаться новыми, и он заново им удивляется, морю, лету, зиме – всему в этой следующей, «прежней» жизни. Удивляясь же, забывает младенец цель прихода сюда своего, забывает…
А приходим мы все сюда, товарищи новорожденные, так сказать, от прежней смерти воскресшие, чтобы переписывать прошлое набело, на хорошее все ошибки свои прежние исправлять.
Но вот наш Макар Павлович, он все помнил, не в том смысле, что был он злопамятен, но о зле, как и добре, стоит помнить, товарищи, чтоб иметь, так сказать, пред физиономией своей зло с добром для сравнения, а сравнив – исправлять.
Долго молчал, обдумывал жизнь свою прежнюю наш Макар Павлович, он ее обдумывал, когда ехал в колясочке, распахнув бездонные свои глаза в небо синее, помнил он: это небо. Об отце и матери, к колыбели склонившимся, думал он: это папа мой, жив здесь тоже, и мама моя жива, и на бабушку думал: бабушка, и вот так он всех опять узнавал, вспоминал.