Это сколько ж я натворил?! И читать теперь, себя кроме, некого, а себя читать не хочу. Все же взял из любопытства томик один, года издания века прошлого. Стариной дохнуло такою ласковой, как от книжных полок у бабушки. Да была ли у меня бабушка? Или сам ее написал…

Перепуталась правда с правдою, жизнь с написанным, не отличишь, и похожи переплеты черные на гробы. Остается героем времени не живой – написанный человек. Тот бессмертный, кто не жил.

Стал читать – никуда не годится. Люди дряни все какие-то у меня, кто не дрянь – того кирпичом. Смерть за смертью в пушечное мясо творения. Это сколько же душ-то, думаю, погубил ради своего чернильного зуда?

Как живые они ко мне из бумажных могил восстают, сонмы глаз, сонмы рук, во прах бумажный спрессованы, говорят: за что ты нас, Федор Михайлович, погубил.

Сам не знаю, да только это так, ни за что, от творения до творения, жизнь без смерти, милые, не правдива… Да и все казалось мне, дальше – лучше человека я напишу.

Стало жалко вдруг одного, пролистнул. Наобум открыл, там еще один, мной убитый. И все это как-то без жалости, как рука повела, и не помню совсем рассказа этого, а их сколько писано у меня… Зашумело в ушах. Голова же сделалась тяжела, точно не посреди прихожей стою – посреди колумбария. И листы мои не бумажные, все гранит. Как Пилату, хочется умыть руки.