Неисповедим

Неисповедим

Здравствуй, Митя!

Трудный разговор предстоит нам с тобой, и, конечно, в несколько страниц не вместить, не вписать, все, что думано-передумано, пережито мною, может быть, неверно мной решено, истолковано, не вместить все, что чувствую я теперь, на пороге какого шага стою и что будет за той роковой чертой, когда шаг этот сделан будет.

Но к делу.

Письмо это не ошибкой, не случайностью обнаружил ты сегодня в почтовом ящике. Ведь сегодня именно ты проверить должен был, не пришли ли вместе со всем их рекламным мусором квитанции квартплаты, и ставлю здесь сегодняшнее число заранее, чтобы мог убедиться ты, что все дальнейшее будет не дурацкий чей-то розыгрыш и не шутка. Завтра же твое, для тебя сейчас наступившее, для меня вчера уж прошло. Кажется, всего один день отделяет меня от тебя, что такое день – один миг, и, тем не менее, для нас с тобой – непреодолимая пропасть, сквозь которую письмо мое мост, что сегодня же и сожгу. Сам, однако, ты, с догадливостью твоей, сможешь сообразить, что письмо это из прошлого в будущее. Знаю-знаю, что в моем объяснении не нуждаешься, не сердись и не хмурься. Не подозревай нехорошего в том, что знал я заранее твой сегодняшний день, Митя! Ведь письмо это пишется с тем только именно, чтобы все тебе объяснить. Объяснить, что знаю я в точности, как почтовый этот ящик твой выглядит, где от лифтов располагается, квартиру и адресата. Знаю, что открываешь ты его не ключом – так хлипко держится дверца, что ногтем можно подцепить, ногтем ты его и открыл, всегда так открываешь. Здесь, сейчас, прочтя про ящик этот, подумал только что ты, что пишет тебе сумасшедший, имеющий какую-то манию до тебя, неизвестный тебе преследователь и опасный. Ну, сознайся, Митя, подумал? И опять, мой мальчик, не могу отказать тебе в прозорливости, ибо, конечно же, ты и есть моя мания, но что такое мания, Митя? Древнегреческая ли богиня безумия, божество ли умерших, бред преследования или преследователя? – может быть, ошибка, всего лишь моя бредовая убежденность в истинности того, что сейчас тебе я пишу. Нет, я никогда не следил за тобою в буквальном смысле, как знаешь ты это слово, никогда идущим в толпе ты не отличил бы меня от других. Я следил. Да. Но я следил мысленно. Заклинаю тебя! Не иметь ко мне подозрения в том, что хотел навредить тебе этой слежкой, дочитай, и ты все поймешь.

Да, я знаю тебя с рождения, да, в каком-то смысле я и есть тот самый отец, «герой», о котором мама твоя тебе говорила, тот папа, возвращенья которого ждал ты все детство, и с тем – трусливый предатель твой, что во все времена, начиная с рождения, был с тобой, но ни разу не решился приблизиться. Сколько раз я хотел это сделать, Митя! Обнять тебя, положить повинную голову на плаху суда твоего. Ты жалостлив, мальчик, ты добр, и простил бы отца своего, его слабость, знал и знаю это в тебе, и все же я не решился. Мне дороже была свобода. Я был молод, был увлечен, я не знал ничего сильнее страсти творить… И вот что я натворил с собой и с тобою.