Сколько раз ждал я, Митя, у школы тебя, уже почти решившись к тебе подойти, подойти… что сказать? «Здравствуй, Митя»? «Здравствуй, сынок»? «Я твой папа»? Воскреснуть из героя шутом? Неудачником недостойным, не оправдавшим надежд ни своих, ни лиры? Послужить примером, как темна, норовиста и неподвластна ни одному седоку та лошадка, на какую поставил? Помню, как ты, совсем еще маленький, готов был вступить в бой со всем миром за… за меня, твоего «героя-отца», отца – изменщика и предателя. Труса. Помнишь, Митя? Ты говорил – «мой папа гелой союза»? Союза тех несчастных безумцев, что все счастье, всю жизнь свою принесли служению музе. Одиночеству. Вечности. И теперь, перечитывая это признание, сознаю, в какой степени виноват я перед тобой, но и больше перед собой, собою одним судимый. Ибо нет судьи справедливей и страшней очевидца, а единственный очевидец дряни своей – человек.

Стоила ли моя вечность, мое бессмертие краткого счастья жизни держать тебя на руках? Видеть воочию, а не мысленно, первый шаг, шаг ко мне, ждать, когда ты назовешь меня папой… Учить азбуке, проверять тетради твои… Но, Митя! Мысленно твой отец, пусть трус, пусть предатель, мысленно я всегда был с тобой, мой мальчик, мой сын, мой единственный сын. Мое продолжение.

Вот теперь, Митя, подошел я к главному. К цели письма того, что сейчас ты держишь в руках. Вижу, как они дрожат, твои руки! Знаю, настанет день, когда мое страшное наследие поманит тебя, поманит проклятой вечностью сатана. Это он нашепчет в ухо твое: «Вечность предлагаю тебе…» – и ты бессилен будешь отвергнуть мой страшный дар, что дан тебе мной в наследие, как однажды оказался бессилен я, возомнив власть пера со-властью творения. Не верь же дару этому, Митя!

Как же я люблю тебя, как любил всегда, мой сынок, мой взрослый сын, и именно от того, что так чувствую в тебе вот это, свое, что служило мне в жизни вечным компасом и проклятием, заклинаю тебя! Не поступай на филологический! Ты погубишь жизнь, а взамен одна вечность поднесет тебе стакан с ядом. Это муза служения ничему, это муза самосожжения. Митя! Дочтя письмо это, выйди из дому, дойди до метро, такая теплая осень… Божественно пахнет летом… Выйди к памятнику на Пушкинской и взгляни, какая награда досталась одному из всадников вечности. Апокалипсис одиночества – вот и всё величие этого нерукотворного монумента. Лишь влюбленных не зарастает поныне к нему тропа. Там они ждут друг друга, ибо в жизни и от жизни, сынок, больше нечего ждать. И только голубиный помет венчает его окислившиеся медные кудри, ибо вечность там, где сидят под этим про́клятым памятником он и она, на секунду забытые временем, и одно мгновенье их смертной любви дороже его бессмертия.