Кожемякина. Девушка у вас на крыльце – это была?..

Касымова. Да-да, итальянская девочка. Я доберусь до неё, погодите. Сначала, пока не забыла ничего, пока детали помню… Я не знаю, вы все уже читали, что я видела в прошлый раз?

Все, кроме Белкиной и Коллонтай, издают звуки согласия.

Дьяконова. Мы вслух даже читали.

Белкина. Я ещё не успела. Но продолжайте, пожалуйста, Диляра. Я вернусь из Питера, всё прочитаю.

Касымова. Хорошо. Так вот. В этот раз я опять сидела за столиком в «Аккушке». Был, судя по всему, тот же год, тот же день. Алма-Ата восьмидесятых. Тот же самый столик, та же компания. Те же самые запахи невероятные. Но теперь я была не Женей [Алешковской], я была другим человеком, другой девушкой. Я смотрела на Женю со стороны, глазами этой девушки.

Закирова. Аллы? Которая Мадонну косплеила?

Касымова. Нет, не Аллы, другой. Той, которая была в тёмных очках. Актрисы из студенческого театра, которую рисовал женатый скульптор. По имени Шакенов. Гадёныш… Опекун творческой молодёжи… Я знаю теперь. Я помню, как он меня, то есть её… Как он лапал её. Чуть не изнасиловал, когда она… То есть… Ну да, она, она, она, не я. Пришла дурёха к нему позировать в студию одна, без свидетелей. Хотя девчонки предупреждали, все казашки наши предупреждали, которые ему позировали… Дианка Нургазинова, Анарка Турабекова. И эта третья, не помню, как зовут… Но я отбилась, отбилась. Наврала ему, что месячные. Застращала кровью. Как он, бедный, морщился, как он губки раздувал… Это было буквально на днях, чуть ли не позавчера…

Кожемякина. Оксана Галь, да? Вы попали в Оксану Галь?

Касымова. Да-да, именно в неё. В тот самый момент, когда Сенечка с пальмами… Там, если помните, был в «Аккушке» момент, когда Сеня в рубашке с пальмами… Нет, простите. Женя [Алешковская] не знала же его имени, не знала Сеню вообще. Это Оксана [Галь] знает, то есть знала эту мелкую сволочь с республиканского Гостелерадио. Арсеном он себя называл. Сеня Герасимов, мажор из мажоров. У него была квартира своя на Фурманова, подарок цэкашного папы. Он устраивал вечеринки, спаивал девчонок приезжих, первокурсниц без связей. Делал с ними потом что хотел.

[…]

Короче говоря, эта дрянь в рубашке с пальмами – когда он встал из-за столика, где Женя сидела, и побежал в очередь за мороженым, потому что думал, что Женя иностранка, – я попала именно в этот момент. Я сидела за столом рядом с Шакеновым, и улыбалась его трёпу, и ненавидела его до тошноты. Не знала, что мне делать, не знала, как жить дальше, потому что вся наша тусовка крутится вокруг Шакенова, пересекается в его студии. У него везде знакомые, везде блат.