Весьма похоже на начало маразма, хотя, как часто бывает на ранних этапах этого заболевания, вполне в духе Рене. Милашка Вернон удивленно рассмеялся: «Но Луиза моя жена, Рене. Я не хочу ее бросать. Я ее люблю. А она любит вас».
Вот так и шли эти последние годы. Из Франции Рене привезла все свои фотоальбомы и, пока была в полном рассудке, любила время от времени рассматривать их, вспоминая прошлое, юность, ушедших близких. Как-то раз, перелистывая с Луизой один из альбомов, она наткнулась на фото своего дяди, виконта Габриеля де Фонтарса. На снимке он выглядел весьма привлекательным, именно таким, каким запомнился ей по тем далеким дням, — в белом полотняном костюме и щегольской соломенной шляпе-федоре, с аккуратно подстриженной бородкой, которая всегда щекотала ее, когда она его целовала. Правда, на фото Габриель выглядел субтильнее, чем ей всегда казалось; Рене думала о нем как о крупном мужчине, вероятно, потому что самые яркие воспоминания о нем остались с тех времен, когда она была еще девочкой.
— Это мой дядя Габриель, — сказала она Луизе, показывая на эту фотографию. — Единственный мужчина, которого я по-настоящему любила. Он лишил меня девственности, когда мне было четырнадцать. В Египте мы жили вместе как муж и жена. Он часто меня избивал. Но любил меня, и я тоже любила его. Он загубил меня для других мужчин. Я была создана для него.
Незадолго до того, как Англия и Франция в сентябре 1939 года объявили войну Германии, виконт отправился из Египта в Америку, чтобы навестить в Чикаго племянницу и ее мужа Леандера Маккормика. Политическая ситуация в Египте была нестабильна, британцы строили в Каире крупную военную базу, и Габриель подумывал на время войны перебраться в Америку. На несколько дней он остановился в Лондоне повидаться с деловыми партнерами и за ланчем в «Кларидже» нежданно-негаданно упал замертво прямо посреди фразы, угодив лицом в тарелку с вишийским супом.
Столько лет прошло, а Рене по-прежнему видела во сне дядю Габриеля как наяву, вновь и вновь переживала их страстный роман всеми своими чувствами — лишь он один оставался островком ясности в ее мозгу, окруженный океаном маразма, в который она погружалась. Она грезила об их ночах восточной любви в «Розах» и в Арманте, о том, как засыпала в объятиях дяди, а его огромный член мягко покоился у нее на боку, словно теплая любимая игрушка. Никогда она чувствовала ни малейшей вины за их связь, никогда не стыдилась и, несмотря на побои, никогда не обижалась. Общество могло жестоко ее осудить, но Рене было наплевать.