— Что случилось, дядя Пьер? Вы имеете в виду что-то еще, помимо моего алкоголизма? Мамà наверняка вам уже рассказала.

— Я знал, что у тебя не все хорошо, Мари-Бланш. И Билл немного рассказал мне по дороге.

— Зачем вы привезли Билла? Он мне здесь не нужен. Я хочу быть одна. Не впускайте его. Это моя пещера.

— Твой муж ждет снаружи. Мы выйдем, когда ты будешь готова, девочка.

— Но я не хочу выходить, дядя Пьер. Я хочу остаться здесь. Хочу остаться в Марзаке.

— Ты не можешь остаться, Мари-Бланш. И знаешь об этом. Ты уже не ребенок. И должна вернуться с нами в Сен-Тропе.

— Но мне было здесь хорошо.

Дядя Пьер тихонько смеется, освещает меня фонариком.

— Похоже, тебе было скверно, Мари-Бланш. И ты обмочилась. Я почуял запах еще возле пещеры. Это и есть твое «хорошо», девочка: напиваться до бесчувствия, проводить ночь в холодной темной пещере, писать в штаны и блевать на себя?

— Да, увы, именно так, дядя Пьер.

— Мне очень жаль тебя, Мари-Бланш, жаль, что с тобой случилось такое.

— Все нормально, вам незачем меня жалеть. Очень приятно снова быть здесь с вами, дядя Пьер. Прямо как в детстве… — Я смеюсь. — Ну, пожалуй, не как в детстве… Я ведь тогда не выпивала в пещере бутылку арманьяка?

— Нет, дорогая, конечно, нет.

— У меня такие чудесные воспоминания о годах в Марзаке, дядя Пьер. Вы всегда были очень добры ко мне. Наверно, не стоило мне сюда возвращаться. Наверно, я просто все испортила своим возвращением, потому что напилась. Констанс никогда не станет со мной говорить.

— Констанс? Кто это? — недоуменно спрашивает дядя Пьер.

— В детстве она была моей подружкой, дядя Пьер. Но давным-давно перестала со мной разговаривать.

— Я не помню подружки по имени Констанс. Она до сих пор живет здесь? Кто ее родители?

— Пустяки, дядя Пьер. Это неважно.

— Тебе нужна помощь, Мари-Бланш. Вот это ясно.

— Да… конечно, мне нужна… помощь.