Посреди книги с машинками он командует: «Псяки!» (спать) – и включает прикроватную лампу, чтобы ее самостоятельно выключить, если это поспешила сделать я. Я мурлычу: «Носик к носику!» – и он отталкивает мое лицо пятерней. Я велю ему грозно: «Смотри мне в глаза!» – если он никак не встряхнется для увещеваний, и он обтекает меня водянистым взором, будто нырнул и не слышит. Прохожие не нарадуются, что он падает и не плачет. Возвышая недавно освоенное слово «сям!», как флаг с девизом, он в самом деле не плачет, когда, не роняя флага, вдруг скатывается с горки лицом вниз, и муж говорит, что даже он выматерился, глядя на это видео, хотя в сообществе ru-chp именно мужу хотели выдать отдельный приз за то, что не произнес ни слова, только дико застыл лицом, когда выбежал из возгоревшейся на ходу машины, которую чинит до сих пор – и тоже под девизом «сам».

Зато малыш крайне расстроен тем, как нас подхватывают и тащат. Ну ладно мужики, которым вдруг становится неудобно, что я сношу коляску вниз, пока человек, недавно освоивший шагание по ступенькам, сам доставляет себя на платформу метро. И ладно мама, которой почему-то кажется непедагогичным показать мужикам, что в них уже не нуждаются, зато вполне допустимым – пихать малыша посреди лестницы в подхваченную мужскими руками коляску. Но вот эта женщина, молодая, кудрявая, чего вцепилась ему в руку и сводит, как маленького, а на последнем пролете не выдерживает и, схватив под мышки, сносит вниз, сияя от сознания выполненного долга?

В таком большом мире такому малышу – и некуда от нас деться. Вот разве на застекленный балкон, на три надставленных башней ящика с мелким неразобранным лего, выкупленным папой за тыщу в элитном районе, куда хорошо забраться по папиной же скамеечке и стоять, втыкая в комариную сетку и приговаривая: «Зики! Зики!» – двор под окнами круглый и широкий, едва не аквариум, и в нем плавают все те с моторчиками, кто недвижно расставлен по страницам скупаемых мамой книг.

Вот мы и в разных комнатах. Да еще и по дальним углам. От кухни на балкон и не докричишься, даром что однушка. И я иногда прибегаю смотреть, а он тренирует навык не оборачиваться на зов.

Чего звать? Надо будет, сам и подойдет. Как от пруда в Царицыне подошел и обнял за ноги. Беззвучно, вдруг, от души, ни за что – ведь я просто стояла неподалеку, и не звала, и не трогала, и не торопила, и не пыталась рулить.

«Это нежность!» – умиляюсь я, когда он везет машинку по папиной ноге. Но папа, неторопливо перекладывая посуду в мойке, возражает: «Какая нежность? Это эксплуатация меня!» Наверное, вот она, таинственная мужественность, которую не задушишь пятидневкой материнского воспитания.