Вот так, «сям», взял и выучил стихотворение.

Теперь сидит на кухне, грузит деревянный шарик в кузов пластмассового самосвала, пускает машину вертикально по обоям, роняет шарик, грузит вновь, и вновь пускает, и роняет опять.

Когда-нибудь он поймет, что это очень по-детски, просто глупо: ясно же, что даже легкий шарик сто пудов упадет на опрокинутой опоре.

И, конечно, я буду страшно радоваться с ним этому открытию. Но немного все-таки и скучать по времени, когда он злился, что не может победить закон всемирного тяготения, а я боялась, что не запомню, и записывала на бумажку, и заставляла мужа угадывать такое сложное, невероятное и точное имя медузы – «бзю-баба».

5 июля 2019

Широким шагом в ШРР

Широким шагом в ШРР

Глубоко постигла генезис прославленного романа Алексея Сальникова о «Петровых в гриппе», а также всех бед России, когда сводила ребенка на первую в жизни елку. Утренник с зайчиком, по совместительству затирающим за Снегуркой следы мыльных пузырей, опытной дедовой внучкой и самим Дедом, рутинно ожидающим за кулисами, пока позовут. Мы пару раз прошли мимо, пока шел утренник для другой группы, Самсон и ухом на Деда не повел, а вот я аж подпрыгнула и едва сдержалась потрогать: до сих пор верю, видно, и в него, и в любую ростовую куклу, пока она скучным голосом из-под маски не укажет мне, где тут туалет. Итак, новогодний утренник устроили в нашей школе «Радость», куда мы раз в неделю ходим на шэрэрэшечку: школу раннего развития, где я с удовольствием леплю из кинетического песка и клею блестки на шапочки, пока Самсон тащит продуктовые тележки из комнат для платных детсадовцев и носится по коврам в автодорожный узорчик, удивляясь, возможно, почему здесь никто не шикает на него за то, что он топает на голове у сердитой соседки снизу.

А поскольку ходим мы раз в неделю, то и об утреннике узнали на занятиях в тот же день, и планы пришлось перекраивать, особенно ввиду того, что Самс, как назло, поздно ушел на дневной сон, и сердитая, будто соседка и чужая, мать, приматерясь, буднула его почти в самую темень, и под фонарями сквозь оседающую под ногами тьму они пошли опаздывать, потеть, срочно вваливаться, на ходу вываливаясь из ватных штанов, чтобы нарядненько.

И вот елка Сальникова, нет, не как в романе, без ледяных рук Снегурки и базлания про зажиленные костюмы в подсобках, но по духу его: елка как пожизненный невроз, заработанный на первом празднике, национальная инициация в личный детский кошмар, когда все вокруг – очевидно, те, кто уже пережил и попривык, – радуются, галдят, бросают снежки, спасают зайчика, в общем, участвуют, живут эту жизнь, как могут, а тебе невмоготу, и не манит елочка, и отдергиваешь руку от подноса со снежками, и изумленно взираешь на тех, кто собрался в круг, и просишься обратно, скорей к маме на ручки, но мама – та самая, что провела тебя, приругивая и потея, через снег и спешку, – сама толкает, сует тебя в круг, пытаясь приторочить тебя к первой попавшейся руке детского размера, чтобы хоровод, чтобы весело.