Чего и ждать от человека, который ведь сам себе выбрал имя. Тогда, в Шотландии, во втором, самом вольготном триместре, на высоченной кровати, с которой только скатываться в маленькую прохладную комнату достоверного старинного замка с видом на лес, самым легким ноутиком, который только смог выбрать мне будущий муж специально для путешествия – и на котором теперь меня понуждают запустить неотвязные ролики «Синего трактора», – в пылу маминой непыльной работы поприжало живот. И из живота подпнули. Да так энергично, что самый легкий ноутик зримо на животе, который тебе, детка, не полочка для гаджетов, подпрыгнул. «Ай да Самсон!» – сказала еще вовсе не мама и совсем в тот момент беспечальная дочь, сказала да забыла, а потом, когда муж озадачил невыполнимым требованием, чтобы имя выбрать короткое, простое и мужественное, но только не из топов ЗАГСа, вспомнила.

«С ней можно разговаривать», – хвалила меня маме прабабушка, у которой одной я едала кашку без споров. И я теперь тоже разом чувствую и еще предчувствую это удовольствие, растягиваемое на долго проступающие слова.

«Отдай мальчику красный трактор», – велит папа, и Самс принимается гоняться за мальчиком с трактором, вывороченным из песочницы. «Беги!» – кричит мне Самс, ощутив, как я припустила с коляской за автобусом, а я на бегу делаю вывод о развивающем значении мультика «Жихарка», где это одна из ключевых сказочных реплик. «Баба Женя», – произносит он, хватаясь за поручень в ванной, про который я ему приврала, что его эта бабушка на небесах вкрутила специально для Самсончика. «Сделай обняшки», – говорю ему наобум, не зная, что сама имею в виду и как еще выпендриться перед объективом мужниного фотоаппарата, и он приникает щечкой к щеке так картинно и сладко, что мне становится неловко, вдруг по снимку решат, будто это я его научила. «Дай дру, э-э-э-э, сёку!» – говорит он сам с собой, поправляя. «Это мама», – говорит он уставившемуся на него малышу, показывая на меня и считая, что сказал о себе главное. «Три! Ноль!» – распознает он «Скорую помощь» хотя не умеет считать и до двух. «Землю», – отзывается, когда я обращаю его внимание на экскаватор, который копает, и выпадаю в осадок, впечатленная скоростью оседания знаний в его голове. «Синий дядя, белый дядя», – классифицирует он по цвету футболок парней, которые идут мимо и никого, вообще-то, не трогают, но тетю в пышном белом – невесту – за человека не признает. Я помечаю в записях дни нового слова, когда вместо звукоподражательных «хр-р-р» и «ту-ту» на сцену выходят полноценные «лефф» и «с’он». Мы с папой заставляем его назвать наш общий в детстве любимый спектакль: «Синяя псика!» – а картошку-синеглазку в книжке Симбирской про овощную грядку он сам именует: «Синий гай!» Над любимой книжкой «Стройка с самого утра» он долго папе рассказывает по картинкам: болтает, сыплет раздельными, но неопознаваемыми словами, и вдруг: «Хани! Ху-я!» – это «кран» и «грузовик» возвысились над щебнем словоподражательных звуков. Зато однажды за переодеванием – по-прежнему малышового образца: он валяется на спине, трогательно связав ножки кренделем, – я вдруг слышу отчетливое: «Дин. Дон». Я поднимаю глаза от подгузника и удивленно повторяю: «Дин. Дон. И что?» Меня охватывает смутное подозрение, но быть этого не может: тоненькую букинистическую книжку Токмаковой со стихотворением «Динь-дон. Динь-дон. В переулке ходит слон…» мы не перечитывали уже месяца два: затерялась в книжках потверже и толще переплетом, и вдруг он подтверждает мою догадку, досказывая стишок: «С’он!»