Кто отвинтил вдруг горячий краник страстей, а значит, и холодный винт манипуляции, и я шучу, что надо запустить простую приставочную игру: расставить голубей по скверу так, чтобы Самс скорее за ними погнал к метро?

И это кому – ему, что ли, к кому бежала по первому зову, начитавшись, что в этом залог выживания и привязанности, – я говорю: «Подожди, сейчас допишу» – с пустой деловитостью взрослого, которого не отвлеки, так и будет подсасывать чувство собственной важности из ноутбука?

Как это устроено, что чем чаще он умеет обойтись без меня, тем больше дел находится для нас вместе? Эйфория накрывает меня после самой скучной и чумазой домашней работы, за которую взялась скрепя сердце и обещая ему, что вот сейчас закончу и наконец поиграем. И я действительно не играла, и кодовое «смотри, как машинка!» сорвалось у меня, когда мы оба уже увлеклись и губка, втирая соду, поехала по черному нагару вглубь духовки моя, а его – за мной. Он макал в черный тазик, разжалованный в помойные после того, как прослужил нам с мамой для процедур, он развозил сыпучие разводы. И когда я триумфально закрыла изъезженную до прозрачности дверцу, на пол чумазо натекло. Все-таки, вопреки моим заклинающим воплям, он плохо, да, плохо отжимал губку в таз.

Зато как ловко – и всегда не вовремя – он закрывает крышкой термос и баночки с пюре. Все-таки личность, и должно же и у ребенка быть свое ОКР. Он не выносит открытых баночек, зато обожает валяться пузом на высыпанном из корзины для сортировки грязном белье.

Сначала матери выдают свисток, и ребенок с готовностью оборачивается на ее оклик. Потом ему выдают руль, и он ведет ее, не оборачиваясь. «Постой, куда, мы ведь там уже были!» – канючит мать, пока не соображает: ну и что? Как будто цель – прочесать парк от точки до точки, как будто она умеет ехать только прямо. С тех пор поворачивает на прогулках он, а она катит за ним коляску, постепенно дисквалифицируемую в походную торбу на колесах.

Когда мне привозят две неподъемные коробки из «Майшопа», он высказывает заветное: «Сёк! сёк!» – и, против трат и материнских амбиций, мне страшно жаль, что придется его разочаровать: это не соки, а книги.

В другой раз он выкликает: «Хомми! хомми!» – и я удивленно вспоминаю, когда успела ему наболтать про гномов, но встать и разобраться сил нет, поэтому встает он и – против спартанского нашего ритуала засыпания: кремики, книжки, сися, молчок – идет на кухню к папе, который наварил любимых «хомми» – оказалось, макарон.

Он прячет от меня за спину детали «Лего-Дупло», которые никак не разъединить: «Сям!» – и, думая, что усвоил волшебный секрет, протирает их кухонным полотенцем, как я иногда, чтобы пальцы не соскальзывали. Он отбирает термос с кашей: «Сям!» – и уносит в поддон коляски, хотя мы оба знаем, что не откроем его на прогулке.