Как с обрыва. Как с ее любимого утеса, расправив руки как крылья, – в море.

Скажи: «Останься!», и я останусь! Забуду, Господи, прости, хотя как это можно простить, забуду даже свою девочку, Машу, рожденную здесь, на Васильевском. Прости, Господи, забуду даже свою девочку Машу! У нее там есть бабушка, есть отец. А мне нужен ты!

Только скажи, останься!

Только скажи!

Только скажи.

Только скажи…

Но все это внутри Анны. Только внутри. Ни слова выговорить вслух она не в силах. Не получается выговорить это голосом.

Руки, губы, лоб, переходящий в бритоголовую бесконечность. Ненавидимую ею столько лет и обожаемую, обцелованную нынче.

На пороге в коридоре, не в силах ждать и терпеть, уже даже не думая, что услышат девочки и Леонид Кириллович. Прямо на пороге. Внутрь. В себя. В себя. И до конца. До внутреннего беззвучного крика: «Не отдам! Не отдам тебя никому! Не отдам тебя! Люблю тебя. Люблю тебя, люблю тебя, больше жизни люблю. Не отдам! Люблю! Не отдам! Только скажи “останься”, только скажи “останься”, только скажи!»

Молчит.

Целует. Истово целует. Входит в нее снова и снова. Как в последний раз. Как страшно звучит теперь это затертое всеми и вся «как в последний раз».

Молчит.

Любит ее снова и снова. И молчит.

И она молчит. Не в силах выговорить одну-единственную фразу вслух. Одну-единственную фразу: «Останови меня». Тысячу раз повторенную в уме: «Останови меня!»

Останови меня! Останови! Меня! Останови!!!

Молчит.

Утро.

Кирилла нет. Прислал за ними машину. Сказал, что билеты и документы «будут прямо к поезду». Не сами же билеты придут, понимает Анна. Ждет его. Всё еще ждет его.