В письме, которое ей передал Кирилл, мать укоряет Анну за то, как много горя они пережили. Военное судно, на котором, как было договорено, они с девочками должны были уплыть из Крыма, было подорвано и полностью затонуло. В командовании им сообщили о гибели Николая Константиниди и всех, кто был на борту. Аглая Сергеевна, которая чудом добралась до Ниццы одна, без сыновей, была безутешна. «Царство небесное этому достойнейшему юноше!» – пишет мать. «Туда ему и дорога, в преисподнюю!» – мысленно отвечает ей Анна.

Всё это Анна уже знает от самого «воскресшего» Константиниди, не знает только, как тому удалось спастись самому и подставить вместо себя несчастного брата. Мать пишет, какое горе она, Анна, принесла своей семье тем, что не приплыла в Ниццу, как было условлено. «Мы считали вас погибшими. Оплакивали. Не говорили Маше, но она почувствовала нашу скорбь и всё выпытала. Больше года девочка рыдала по ночам. Ты должна, просто обязана была выехать из Советской России и найти нас в Европе!»

Опять она во всем виновата. И ни слова о том, что, сядь они с девочками на тот корабль, и они бы погибли. А так они живы.

В том же конверте несколько листков от мужа. Дмитрий Дмитриевич пишет старомодными витиеватыми фразами, как тоскует по ней и девочкам, как выросла Маша, какие у нее успехи в гимназии, какую научную работу на кафедре Берлинского университета ему предложили и почему он не будет на нее соглашаться, ибо здешняя профессура ничего не понимает в его исследованиях… Читая исписанные почерком мужа страницы, Анна думает, что никогда прежде не получала от мужа писем. Как вышла за него замуж, так всегда была с ним рядом, писать не было смысла. А теперь… Теперь перед ней письмо чужого человека. С чужими чаяниями, чужими мыслями и чужими чувствами.

И только последний выпавший из конверта листок от Машеньки заставляет сердце сжаться. Маша невозможно выросла. И стала невыразимо похожа на мать Анны. Мать вложила в конверт фото их троих, сделанное на Рождество в Берлине.

Два почти чужих ей человека. И дочка.

Остаться в Петрограде с Кириллом, поэтами, с новой жизнью – и никогда больше не увидеть Машу?

Забыть Машу? Навсегда проститься с ней, отдать ее другому миру, бросить? Мать и муж, конечно, вырастят внучку и дочку, не бросят. Но как она после этого станет жить?

Бросить среднюю дочку и остаться с Кириллом, но кто сказал, что Кирилл хочет, чтоб она с ним осталась? Он даже «люблю!» ни разу не сказал. Разве в разгар соития, когда слова диктуют ни чувства, а плоть, да и произнес ли он или ей только послышалось?