Но Катерина не была настроена на долгий разговор.

– Когда ты догадался?

– Когда ты привела Баффи.

– И молчал все это время?

– Сначала мне нечего было сказать, и я… не хотел приставать к тебе с подозрениями, а потом… Потом я смалодушничал. – Мне было стыдно в этом признаваться, но я принял решение быть честным. В этом разговоре – только правда, какой бы она ни была, о чем бы Катерина ни спросила. – Я растерялся. Я не ожидал, что будет так, и растерялся.

– А я решила, что тебе все равно.

– Я не давал тебе оснований так думать.

– Ты молчал.

– Ты не знала, что я знаю.

– Да, – после паузы произнесла Катерина. – Но я настолько привыкла, что ты всегда все знаешь, что не сомневалась, что ты знаешь. Как видишь, в этом я не ошиблась. Я думала, ты знаешь, но молчишь. И, наверное, мне было удобно так думать: тебе все равно, а значит, я могу делать все, что хочу.

Ответная речь получилась немного сумбурной, но я прекрасно понял, что хотела сказать Катерина, и мне стало грустно.

– Значит, у нас действительно все плохо?

– У нас больше ничего. – Жена покрутила пальцем чашку, но пить остывающий кофе не стала. – Ты меня не простишь.

– Ты не захотела, чтобы я прощал.

Она очень хорошо меня знала. И понимала каждый мой шаг. Но она не захотела продолжать: ни знать, ни понимать.

Она спросила:

– В лифте?

Я подтвердил:

– В лифте.

И понял, что ничем хорошим разговор не закончится: в лифте Катерина знала, что я все понял и готов простить, но отказалась от меня.