Чем больше я об этом думал, тем обидней мне становилось и такая меня злость брала! А ведь виной всему была моя мать! Если бы не она, я бы наверняка был уже в армии. Последние два года я даже медосмотр несколько раз проходил вместе с призывниками, и, конечно, успешно. Но мать держала меня цепко, она всех на помощь призвала: и председателя кооператива, и командира местного ополчения, и даже в уезд не раз писала, упрямая — только б ее сына дома оставили. Конечно, все сочувствовали мне, но раз в семье такая обстановка, тут уж ничего не поделаешь. Воинский долг нужно выполнять добровольно, и в семье на этот счет тоже должно быть согласие. Что и говорить, «повезло» мне с такой несознательной матерью!

Вот так и шло. Я буйвола свалить могу, а меня прозвали «бракованным». Почему «бракованный»? Да потому, что, во-первых, я все еще не женат, а, во-вторых, не был в армии. Что неженат — полбеды, но вот прослыть несознательным — это уже хуже.

В нашем краю — в прибрежных районах — не так давно, всего каких-нибудь лет шесть-семь до революции, были очень распространены ранние браки. Чуть только парню исполнится пятнадцать, как его женят. А девушек в двенадцать-тринадцать лет замуж выдавали, и у некоторых к двадцати годам уже трое детей бегало. Правда, после того, как вышел закон о семье и браке, этот обычай исчез, но все же, если к девушке в восемнадцать-девятнадцать лет еще никто не посватался, родители ее очень переживали. Да и парням было нисколько не лучше. Вот мне, например, только стукнуло восемнадцать, как моя мать уже забеспокоилась и принялась высматривать себе невестку. Если ей кто-то нравился, она решительным тоном, точно дело уже улажено, заявляла:

— Нюан, сынок! Обрати-ка внимание на дочку Чум Шиня. Хороша, ничего не скажешь… Хочу просить ее для тебя…

Дочка Чум Шиня, конечно, вовсе не была уродиной, но при мысли о ней я не испытывал никакого чувства. Да и вообще я не собирался пока жениться и только одно твердил:

— Не хочу, не нравится, не желаю жениться!

Мать умолкала ненадолго, но потом с удвоенной энергией начинала бегать в поисках новой избранницы. Понравится кто-нибудь, и тогда снова начинается старая песня: «Нюан, сынок», и пошли уговоры. Но меня тоже уломать нелегко:

— Не женюсь, и все! Знать ничего не хочу!

Так было по крайней мере раза три или четыре, пока, наконец, мать не вышла из терпения:

— Не слушаешь, когда старшие говорят, пеняй потом на себя — останешься перестарком!

— Каким это перестарком? — возмутился я. — Ты что, разве не знаешь Тяу из нижнего села? Уж если он мог жениться, так мне-то чего печалиться!