До этого я лежал неподвижно, с закрытыми глазами, а тут прямо подскочил:

— Ах, из-за меня, значит? Да ты посмотри, сколько народу пошло бить врага, а я как самый последний трус…

— Но ведь говорится же: «Возлюби ближнего…», — мать печально сгорбилась.

— Вот оно что! — во все горло заорал я, не в силах больше сдерживаться. — Так ведь это людей называют «ближними», а это разве люди, это же самые настоящие дьяволы! Убивают стариков, уродуют младенцев, когда те еще и родиться-то не успели, жгут и отравляют все, что кормит человека, — посевы, леса! Это ближних нужно спасать от них!

Не раз и не два мы с ней так ссорились, у меня уже просто не было больше сил ругаться.

Обстановка в нашем приморском районе с каждым днем накалялась. Корабли Седьмого флота, что ни день, маячили в открытом море, рыскали, как пираты, а по ночам над морем висели их ракеты-фонари, светились зеленоватым, прямо-таки дьявольским светом. А то с юго-востока появлялись самолеты — по пять, по семь сразу, — и через десять минут бомбы и снаряды уже рвались в верхнем селе. Отбомбившись, они с таким же адским шумом улетали, но частенько оставляли подбитых.

Они все подряд бомбили: больницы, школы, дома, ничем не брезговали — два буйвола дрались у реки, они обстреляли их ракетами, а то раз ночью на берегу огромная стая уток, больше тысячи, испугавшись света ракеты-фонаря, побежала к камышам, так даже на уток сбросили бомбу, всех сожгли.

Мы, ополченцы, получили приказ стрелять по самолетам. По всему песчаному берегу вдоль, дамбы шла траншея, наши стрелки сидели там днем и ночью. Командир местного отряда — человек уже в возрасте — то и дело бегал от одной группы к другой, все проверял. Наши девушки, хохоча, подзывали его наперебой:

— Дядя, а дядя! Самолеты-то высоко летают и быстро, а вы нам дали эти старые палки, которые давно выбросить пора, и мы должны стрелять!

— Ничего, ничего, — каждый раз невозмутимо отвечал он. — Делайте все по инструкции, и будет порядок!

Нам приходилось непрерывно тренироваться. Мы учились стрелять и по ближним и по дальним целям. На кораблях в море тоже все время шли стрельбы. А вот пилоты у них, наверное, были совсем зеленые, уж больно лихо их самолеты выставляли на солнце белое брюхо, испещренное синими звездочками, просто зло брало. Наверное, там, на Юге, когда партизаны атаковали вражьи гнезда и выводили из строя десятки самолетов и сотни пилотов, не оставалось ничего другого, как набирать вот таких молодых и оголтелых.

И вот однажды, в погожий ясный день, когда мы тренировались в стрельбе под деревьями филао, появились самолеты и нацелились прямо на то место, где мы расположились. Делая круги над нами, они снижались, поднимались, потом снова шли в бреющем полете в каких-нибудь нескольких сотнях метров от земли. Вот так и вышло, что наши тренировки кончились и перед нами оказалась живая, настоящая цель. Больше сотни учебных винтовок поднялось вверх. К «фантому» пули так и клеились, мы хорошо одного тогда изрешетили, и он стал падать, крутясь совсем как рыба, запутавшаяся в сетях. Потом раздался взрыв, и вся эта махина из металла вспыхнула, как смоляной факел, и рухнула в море. Раздался всплеск, и у Черепашьей банки поднялся огромный столб воды и черного дыма. А потом к берегу прибило маслянистую пленку и долго еще несло гарью так, что задохнуться можно было.