После этого случая самолеты больше не рисковали опускаться так низко, что ветром ломало ветви деревьев филао на берегу. Но мы знали, что они не оставят нас в покое, и вдоль всех дорог под густыми деревьями стали рыть траншеи, копали глубоко, так, чтобы человеку можно было стоять в полный рост, да еще у каждого дома выкопали убежища. Несколько дней подряд работали без отдыха, не щадя сил. Только к вечеру, когда живот уже совсем подводило от голода, я забегал домой поесть, и каждый раз меня встречали испуганные, полные страха глаза матери.

— Зачем делать убежища и траншеи, сынок? Ведь и без того есть где спрятаться от самолетов. В храме-то лучше всего. Разве ж они не видят? Над храмом крест известкой побелен, ведь его с самолета видно?..

Ну никакого с ней сладу не было! Она все еще думала, что враги, раз они тоже верующие, на божий храм не посягнут! Всякий раз, как начинала выть сирена, многие бабки, таща за собой внучат, бежали прятаться под колокольней, и никто не мог им ничего втолковать. Мы боялись за них и сердились — ведь это не шутки, и к тому же дети с ними.

Ну а самолеты однажды и в самом деле обстреляли костел. Две «мухобойки» выскочили из-за облаков, тут же свесили свои носы вниз, прямо на колокольню, да и выпустили по ней струи красного огня. Колокольня окуталась густым дымом и рухнула, красные и белые черепицы полетели в разные стороны, точно бабочки. А «мухобойки», сбросив бомбы, тут же взмыли вверх, спасаясь от наших винтовок. Мы мигом выскочили из траншей и кинулись тушить пожар. К счастью, никто не пострадал: все сидели в убежищах, а старухи, которые всегда прятались под колокольней, как раз были на рынке, но огонь мгновенно перебросился на соломенные крыши соседних домов, и теперь горело сразу в нескольких местах.

Пожар почти затушили, когда из костела вдруг донеслись громкие причитания и плач. Мы бросились туда, с большим трудом перебравшись через груды битого кирпича и искореженного железа.

Иконостас был разбит начисто. Некогда столь величественные изображения святых — иконы, покрытые золотом и киноварью, — теперь валялись, все до одной разбитые в щепы, на полу. Статуя Христа была расколота на четыре части и отброшена к самым дверям, венец, окрашенный ярким суриком, лежал на полу, и казалось, что на нем блестит свежая кровь. Моя мать и еще несколько теток из села, каким-то образом уже очутившиеся здесь, подбирали с пола осколки статуи, пытаясь сложить ее, но кусков не хватало, и они просто положили все, что осталось, перед алтарем святого Антония. Все это очень походило на похороны, плач и причитания не умолкали.