Тюнг был очень хорошим человеком. Его уважали все в округе. Он был внимателен, заботлив, и только один у него был недостаток — очень уж молчалив. Он подолгу лежал молча, широко открыв глаза, а иногда, с трудом приподнявшись, садился на кровати и принимался латать свой старый рюкзак. Один парень из местного ополчения рассказывал Дыкам, что Тюнг — круглый сирота, что он из бедняков и стал участвовать во Вьетмине[81] еще со времен подполья, он не женат, когда-то староста в их селе очень хотел выдать за него свою младшую дочь-красавицу, но Тюнг сказал, что никогда не полюбит девушку из богатого дома…

Рана на бедре Тюнга постепенно заживала. Он уже мог сидеть и понемногу ходить. Часто он приходил в дом к Дыкам и разговаривал с Ле. Ле смущалась и все норовила убежать на кухню, но Веселинка не позволяла ей ничего делать и прогоняла обратно, говоря, что невежливо оставлять гостя одного. Первые дни после болезни Ле очень боялась, что Тюнг зайдет к ним. Она только что поднялась с постели и была очень бледна. Но когда как-то раз, посмотревшись в зеркало, обнаружила, что уже оправилась, и перестала бояться…

Примерно через полмесяца рана Тюнга почти зажила, и он решил вернуться в свой уезд.

Дорога проходила как раз мимо медпункта.

Повозка остановилась перед домом. Тюнг, неся в руках свой старый вещмешок, в шлеме, утыканном засохшими ветками маскировки, осторожно уселся в повозку. Семья Дык вышла на дорогу проводить его. Мать велела Ле принести плодов папайи и запихала в рюкзак Тюнга. Ле, отдав папайю, тут же вернулась в дом. Веселинка стояла в дверях, позади младшей сестры, и думала о помощнике фельдшера. Тюнг попрощался с родителями и помахал рукой сестрам. Мать не преминула напомнить ему:

— Когда будете здесь, не забывайте к нам заглядывать!

— Непременно, — пообещал Тюнг…

Из дома донесся смех матери. Ле понесла чай угощать Тюнга.

Веселинка развесила выстиранную темную одежду, отломив маленькую щепку от обрубка бамбука, наколола на нее мыло, с которого уже стерлось изображение ласточки, и понесла в дом.

Тюнг как раз положил на лежанку аккуратно сложенный кусок кипенно-белого парашютного шелка. Мать тут же спросила:

— Это зачем?

— Трофей, мой подарок Ле.

Ле отвернулась, растроганная, и смущенно прикрыла ладошкой улыбающийся рот. Тюнг тоже зарделся. Редко на его лице можно было увидеть такой румянец. Мать засмеялась:

— Зачем вы это!

Веселинка радовалась за сестру и вместе с тем страдала, думая о своей горькой участи.

Она вдруг подумала о помощнике фельдшера, этом «шокхане»[82], испортившем ей жизнь. Она чувствовала, что ненавидит его. Но так ли сильна ее ненависть? Что ж, если Ле будет счастлива, то и она будет довольна. Она станет меньше мучиться…