На составление нового контракта ушло несколько недель, но тем временем Конер продолжала выступать. Наконец, был подготовлен договор, гарантировавший ей самую высокую оплату, какая только была возможна. Работа была изнуряющая, а условия работы – далеко не идеальны. И все-таки она регулярно выступала перед восторженной публикой, продолжая созревать как артистка. Она очень хотела увидеть другие города Советского Союза и познакомиться с его многоликой культурой[484].
А еще она влюбилась – «вопреки собственному благоразумию». Впрочем, у Пудовкина было множество достоинств:
Это человек, заслуживающий восхищения и уважения, у него есть чему поучиться. Я чувствую, что я для него – не только тело, не только предмет, приносящий приятные ощущения. Он уважает меня как личность и как артистку. Разговаривать с ним! Тонуть в бешеном восторге! В жарком вздымающемся пламени творчества! Обмениваться мыслями и вдохновением!
Это человек, заслуживающий восхищения и уважения, у него есть чему поучиться. Я чувствую, что я для него – не только тело, не только предмет, приносящий приятные ощущения. Он уважает меня как личность и как артистку. Разговаривать с ним! Тонуть в бешеном восторге! В жарком вздымающемся пламени творчества! Обмениваться мыслями и вдохновением!
Она клялась себе, что, если этот роман обернется горечью, она всегда сможет «утопить [горе] в поту труда». А неделей позже неудачное выступление напомнило ей о том, что работу все-таки нужно ставить на первое место:
Любовь, удовольствие, счастье – все это должно быть вторичным и только альтернативой, никогда не главным делом… Мне нужно работать, работать, работать! И я хочу работать. Я жажду творить новое, лучшее, великое[485].
Любовь, удовольствие, счастье – все это должно быть вторичным и только альтернативой, никогда не главным делом… Мне нужно работать, работать, работать! И я хочу работать. Я жажду творить новое, лучшее, великое[485].
Конер отправилась в месячное гастрольное турне и, оказавшись на окраинах Сибири, сделала своей базой Свердловск (Екатеринбург). Она побывала в городах, «куда редко приезжали русские танцоры». Однажды ей довелось выступать на цирковой арене в Челябинске, и она опасалась, как бы лев, сидевший в одной из клеток за кулисами, не зарычал прямо во время ее представления. Прошло несколько недель, и Конер устала. Она жаловалась на бездействие и глупость окружающих. «Я схожу с ума, теряю контроль над собой, – размышляла она. – Я просто комок дрожащих, измученных нервов. О! Я так больше не могу. Это невозможно». Даже долгожданное письмо от Пудовкина не успокоило ее. Она с большим трудом раздобывала съедобные продукты, ощущала слабость и усталость. У нее под мышкой образовался нарыв, так что трудно стало двигаться. Ей было одиноко, она чувствовала неприкаянность и утомление и мечтала поскорее вернуться в Москву.