Принятие закона об абортах против воли большинства указывало не только на консервативный сдвиг в гендерной политике, но и на сдвиг в сторону еще более авторитарного правления. «Контроль правительства над душой и телом людей постоянно ужесточался», – вспоминала Фишер о тенденциях середины 1930-х годов. Предпринимались активные попытки отделить интуристов от простых советских граждан, и сообщество иностранных резидентов неуклонно уменьшалось – одни люди уезжали добровольно, а другие бесследно исчезали после арестов, которые уже сделались привычными.
В 1938 году в Советский Союз приезжало уже в три раза меньше иностранцев, чем всего двумя годами ранее, – причем большинство составляли американцы. Рассказы тех, кто в эту пору приезжали в СССР в качестве туристов, были куда менее радужными, чем раньше. Однако отношение государства к женщинам (и детям) в те годы стало одной из сторон советской действительности, которую поклонники советского режима все еще находили похвальной.
Иностранные резиденты в Советском Союзе часто становились перед выбором: уехать или принять советское гражданство. Большинство предпочитало покинуть страну; многие из тех, кто остался, со временем сгинули в чистках, потому что все «чужаки» автоматически попадали под подозрение. Бывший автомобильный рабочий из Детройта Роберт Робинсон замечал:
Все чернокожие, которых я знал в начале 1930-х и кто принял советское гражданство, исчезли из Москвы в течение следующих семи лет. Тех, кому повезло, сослали в сибирские трудовые лагеря. Тех, кому не повезло, расстреляли[572].
Все чернокожие, которых я знал в начале 1930-х и кто принял советское гражданство, исчезли из Москвы в течение следующих семи лет. Тех, кому повезло, сослали в сибирские трудовые лагеря. Тех, кому не повезло, расстреляли[572].
После убийства Кирова в декабре 1934 года показная охота на участников заговора против него переросла в навязчивый поиск врагов государства. Особенно после публичных судов над старыми большевиками, начавшихся в Москве летом 1936 года (и затронувших в итоге почти все партийное руководство), были арестованы миллионы советских граждан, причем чаще всего – по политическим обвинениям. В 1937 и 1938 годах под стражей оказалось так много людей, что лагеря оказались неспособны прокормить, одеть и разместить их всех. Возникла атмосфера страха и недоверия, которыми пропиталась вся тогдашняя культура.
Маркуша Фишер рассказывала, как люди завели привычку звонить друг другу и «в завуалированной форме» осведомляться, все ли в порядке у друзей и родных. Догадываясь, что телефоны могут прослушиваться, они спрашивали, например: «Как Колино горло, уже не болит? Я не забыла у вас свой зонтик? Ты не опаздываешь на работу?» И тому подобное. Ответы на эти вопросы были совершенно не важны. Важно было услышать голос друга по телефону и понять, что ночью ничего не произошло.