До того, как это произошло, я знал, что я неприкасаемый и что неприкасаемые подвергаются определенным унижениям и дискриминации. Например, я знал, что в школе я не мог сидеть между своими одноклассниками, но в соответствии с моим рангом я должен был сидеть один в углу. Я знал, что в школе у меня должен быть отдельный кусок рогожки, на которой я должен сидеть на корточках в классе, и что уборщик не будет прикасаться к моей рогожке. Вечером я должен был забирать этот кусок ткани домой и приносить обратно на следующий день. Будучи в школе, я знал, что дети не из неприкасаемых каст могли подойти к крану с водой, открыть его и утолить жажду, когда им хотелось пить. Все, что им было необходимо, – разрешение учителя. Но в моем случае все было иначе. Я не мог прикасаться к крану, поэтому мог утолить свою жажду, только если прикасаемый человек открывал кран для меня. В моем случае разрешения учителя было недостаточно. В школе обязательно должен был присутствовать уборщик, поскольку он был единственным человеком, которого классный руководитель мог использовать для этой цели. Если уборщика не было поблизости, мне приходилось обходиться без воды. Ситуацию можно описать так: нет уборщика, нет воды[586].

До того, как это произошло, я знал, что я неприкасаемый и что неприкасаемые подвергаются определенным унижениям и дискриминации. Например, я знал, что в школе я не мог сидеть между своими одноклассниками, но в соответствии с моим рангом я должен был сидеть один в углу. Я знал, что в школе у меня должен быть отдельный кусок рогожки, на которой я должен сидеть на корточках в классе, и что уборщик не будет прикасаться к моей рогожке. Вечером я должен был забирать этот кусок ткани домой и приносить обратно на следующий день. Будучи в школе, я знал, что дети не из неприкасаемых каст могли подойти к крану с водой, открыть его и утолить жажду, когда им хотелось пить. Все, что им было необходимо, – разрешение учителя. Но в моем случае все было иначе. Я не мог прикасаться к крану, поэтому мог утолить свою жажду, только если прикасаемый человек открывал кран для меня. В моем случае разрешения учителя было недостаточно. В школе обязательно должен был присутствовать уборщик, поскольку он был единственным человеком, которого классный руководитель мог использовать для этой цели. Если уборщика не было поблизости, мне приходилось обходиться без воды. Ситуацию можно описать так: нет уборщика, нет воды[586].

Амбедкар рассказывает эту историю, чтобы передать железную хватку касты: даже самые привилегированные не могут избежать клейма позора. Амбедкару удалось преодолеть это постыдное состояние, добившись выдающегося положения. Но он никогда не позволял людям забывать повседневную реальность касты, и его политические речи всегда были наполнены подобными примерами социальной реальности[587]. Например, в середине программного заявления о Конституции Амбедкар полностью цитирует петицию неприкасаемой группы в Пенджабе с целью развеять любое впечатление о том, что злоупотребления остались в прошлом. В ключевом разделе петиции говорится: