Некоторые люди на протяжении всей жизни продолжают требовать такого нарциссического контроля и особого отношения к себе, которого младенцы обычно требуют лишь на время. Они не будут удовлетворены до тех пор, пока не станут абсолютным центром вселенной. (Рассказчик Пруста – один из печальных примеров этого атрофированного инфантильного состояния.) Некоторые люди, напротив, отказываются от этого требования в пользу заботы и взаимности, а также в пользу приобретения знаний и умений, поскольку они снижают мотивацию порабощать других[582]. Но раз уж даже самый умелый человек все еще беспомощен во многих отношениях и, будучи смертным, остается беспомощным в самом важном отношении, детский стыд никогда полностью не проходит. Стыд за реалии человеческой жизни – это эмоция, которая постоянно сопровождает тех, кого нельзя назвать глупыми, если только не смириться с этими реалиями, чего нельзя сделать, не впадая в отчаяние. антропоотрицание и является источником многих бед, мы можем признать в себе животное начало, в то же время не желая умирать и страдать, а это значит, что постоянный стыд за беспомощность – это не просто результат несовершенных социальных учений, но, по крайней мере до определенной степени, рациональная реакция на то, как обстоят дела.

Как этот базовый стыд (который мы можем назвать «примитивным стыдом») влияет на социальный стыд? Нам не обязательно иметь мнение по этому вопросу, чтобы заметить и выразить сожаление по поводу повсеместного социального осуждения меньшинств, которое мы можем объяснить в духе Ирвинга Гофмана как следствие социальной тревоги. Но подумать над этим вопросом полезно. Если все мы (что кажется верным) в какой-то степени стремимся к идеальному состоянию отсутствия беспомощности, которого никогда не достигнем, а потому стыдимся своей уязвимости, – это действительно помогает объяснить, почему в большинстве обществ стигматизации подвергаются пожилые люди и люди с ограниченными ментальными и физическими возможностями здоровья и почему стигматизация других меньшинств подразумевает приписывание им полуживотной природы.

Стыд препятствует всеобъемлющему состраданию несколькими способами. Во-первых, и это наиболее очевидно, стыд делит людей на взаимно враждебные группы. Но враждебность – это еще не конец истории: клеймение стыдом не похоже на вражду между двумя фракциями, поскольку оно затрагивает саму суть того, как люди ощущают себя. Если я виг, а виги и тори яростно враждуют друг с другом, мы все еще можем продолжать считать себя и друг друга равными и полезными гражданами. Клеймение, однако, наделяет пристыженного тем, что Гофман называет «испорченной идентичностью», то есть приниженным статусом, который, скорее всего, психологически будет ощущаться как отсутствие полноценного самоуважения. Но даже когда психика заклейменного стыдом человека может защитить себя, нет сомнений в том, что его социальная идентичность придает ему ничтожный и униженный статус. Тот, кто пытается заклеймить стыдом, учитывая непостоянство этой стигмы, скорее всего, будет очень сильно беспокоиться и пребывать в нестабильном состоянии, что тоже может мешать его полноценному самоуважению.