Поскольку стыд относится к любому идеалу, социальному или личному, ошибочно полагать, что это полностью общественная или социальная эмоция[578]. У человека может быть набор личных идеалов, которых не разделяет почти никто, и он может испытывать сильный стыд, когда не соответствует им. (Такой вид стыда сыграл большую роль в эмоциональной жизни Ганди.) С другой стороны, мало кто не способен усвоить представления своего общества о том, что хорошо, и поэтому мало кто не испытает стыда за то, что общество считает постыдным, даже если в их личной системе ценностей эти вещи не считаются плохими. Таким образом, стигматизированные меньшинства часто остро ощущают стыд, навязанный им доминирующими группами, даже если они сами верят в то, что на самом деле нет ничего постыдного в том, чтобы быть собой. Отчасти эта передача стыда является результатом чистой силы культуры; отчасти это связано с тем фактом, что доминирующая группа создает для меньшинства условия, которые действительно унизительны и оскорбляют их достоинство, поэтому они стыдятся этих условий, которые могут легко распространиться на саму их идентичность. Даже когда этого не происходит, даже когда оправданный гнев против несправедливости и внутреннее чувство собственного достоинства спасают угнетаемых от ненависти к себе, их жизнь все равно может быть полна стыда, направленного на внешние условия их жизни с другими.

Теперь мы можем видеть, что унижение – это активное публичное выражение стыда: это враждебное причинение стыда другим. Когда люди стыдятся своего несоответствия личным стандартам, они не испытывают унижения. Человек также не испытывает унижения, если его побуждают испытывать стыд с любовью и в конструктивной манере (например, когда родитель, не ругая своего ребенка, побуждает его испытывать стыд за эгоизм или лень). Поэтому именно сочетание публичности с враждебностью превращает побуждение к чувству стыда в унижение[579].

Почему враждебное клеймение стыдом так распространено? Возможно, потому что стыд сам по себе вездесущ и порождает защитные стратегии. Точно так же как отвращение, которое люди испытывают к своим собственным телесным жидкостям, проецируется на тела других – не мы, а они плохо пахнут и напоминают животных. То же самое происходит со стыдом. Если доминирующей группе удастся успешно установить социальную норму «нормальности» и заклеймить стыдом другие, менее влиятельные группы, то они тем самым защитят себя от болезненного опыта столкновения с собственным несовершенством.

Психологи обнаруживают исток стыда еще в младенчестве: наряду со страхом, это одна из самых ранних эмоций[580]. Похоже, что стыд – реакция на непреодолимую боль беспомощности в отличие от периодов всемогущества или целостности, подобных симбиозу младенца с телом матери до рождения. Иногда младенцы испытывают своего рода блаженную целостность или завершенность, которая повторяет опыт, полученный до рождения. Однако большую часть времени они испытывают ее отсутствие и не имеют навыков для обеспечения того, в чем они нуждаются. С одной стороны, жизненный цикл и родительское внимание побуждают младенцев чувствовать всемогущество, ощущать себя центром Вселенной – «Его величество младенец», говоря словами Фрейда. Но в то же время они остро осознают (и когнитивная зрелость совсем маленьких детей становится нам все более понятной), что они физически неспособны достичь желаемого блага. В результате ребенок испытывает стыд за само состояние беспомощности. Это то, что мы могли бы назвать «нарциссическим поражением»[581].