Во всех этих случаях политические лидеры используют весьма общие категории эмоций, которые также могут использовать лидеры совершенно иного типа с совершенно иными целями. Однако они будут вызывать другие разновидности этих общих эмоций в соответствии со своими конкретными целями. Стыд, который маргинализировал Амбедкара по признаку его касты, не является частью справедливого общества, даже если это общество будет культивировать стыд из-за неспособности проявить заботу о других или из-за чрезмерной алчности. Страх, который мешал людям доверять американским институциям и работать на них, решительно отвергался Рузвельтом, но он, как и Черчилль, безусловно, считал, что американцы должны испытывать рациональный страх перед странами «оси». Зависть – самая хитрая эмоция из всех. По сути, Рузвельт говорит людям, что поскольку капитализм – это хорошо, они могут продолжать чувствовать враждебную зависть (не просто желание подражать, негодование или мимолетную зависть), но не настолько, чтобы не признавать фундаментальные права других, присущие системе социальной защиты «Нового курса».

Во всех случаях мы видим, что для решения проблем разделения и подозрения необходимо что-то в духе Уитмена и баулов – поэтический дух, то вдохновляющий, то игривый. Иногда этот поэтический элемент принимает форму волнующей политической риторики: слова Рузвельта в их библейском и политическом звучании выходят за рамки буквального значения. Иногда он принимает форму воображаемого места, сада наслаждения, где люди собираются вместе, наслаждаясь спортом и красотой, гуляют под лучами света или катаются на коньках вместе со своими соседями. Иногда он принимает форму преобразующего облагораживания сокрытых и стигматизированных. Иногда он воплощается в том, чтобы не вмешиваться в органичный порядок повседневной жизни: не разрушать синкретическое искусство Дели и его интегративный образ жизни, не отправлять Галиба в изгнание.

Мадзини, Конт и другие сторонники «гражданской религии» видели свою задачу в более простых терминах. Они считали, что им просто нужно было вызвать глубокое сочувствие ко всему человечеству, и тогда эгоизм исчезнет. Милль и Тагор глубже подходили к этому вопросу, видя, что мы должны иметь дело с людьми такими, какие они есть, и с «весьма несовершенным устройством нашего мира», которое противопоставляет полезность одного человека полезности другого. Для Тагора, возможно, видевшего глубже всех, «несовершенная» ситуация сама по себе была нормативно ценной: всякая любовь имеет свои корни в любви к отдельным людям. И поэтому в достойном обществе всегда будут неравномерные привязанности и конкуренция за увеличение блага своих близких, которая заставляет людей справедливо колебаться, когда дело касается поддержки общего блага всем своим сердцем. Я считаю, соглашаясь с Тагором, что мы не можем искоренить партикуляризм без того, чтобы искоренить саму любовь и лишить общество большей части его энергии, направленной на благо. Но если партикуляризм сохраняется и даже ценится и славится институциями достойного общества, то у людей всегда будут причины испытывать такие эмоции, как страх и зависть, которые подрывают их приверженность общему благу. Общество может в значительной степени обойтись без отвращения, потому что эта эмоция, судя по всему, не связана с источниками позитивного блага; возможно, оно сможет обойтись даже без того типа стыда, который пригвождает к позорному столбу определенные категории людей, потому что такой стыд (тесно связанный с отвращением), по-видимому, не присущ более конструктивному стыду, который побуждает людей достигать высших идеалов, на которые они и их общество способны. Но страх за безопасность своих близких – это то, от чего мы не хотим избавляться, и все же в опасном мире он разделяет людей и подрывает многие конструктивные проекты. Зависть тоже, как мы утверждали, должна остаться (а не только ее добрый родственник, подражание), потому что конкуренция и интерес к ограниченным благам – это то, чему хорошее общество не может препятствовать, не теряя энергию, направленную на благо.