Модель погрузился в глубокое молчание. На переживания он дал себе пару минут, а потом взял себя в руки. Способность признать тяжелую реальность всегда была его сильной стороной.

— Те четыре танка, — наконец, сказал он, — пусть движутся сюда, к вокзалу, и усилят его оборону. Первому батальону прекратить штурм Центральной площади и пробиваться сюда же кратчайшим путем. Тот же приказ румынским частям Все силы мы должны сосредоточить здесь. Вы все поняли, Ганс?

— Так точно, мой генерал.

— Хорошо.

— Вопросы есть?

После секундного колебания начальник штаба спросил:

— Что делать с «Маусами», оставшимися в Щедрино? Мосты взорваны, пробиться к вокзалу они не смогут.

Модель, недолго подумав, ответил:

— До двенадцати ночи держать круговую оборону, если русские сунутся. В двенадцать привести танки в негодность и пробиваться сюда, к своим.

Кребс записал и этот приказ.

— Разрешите исполнять? — спросил он.

— Идите, Ганс, и поможет вам бог, — устало напутствовал его фельдмаршал.

Канонада за окном, казалось, еще усилилась, и теперь стала ближе. Сколько мы сможем держаться в комплексе вокзальных зданий, и удаться ли сохранить под контролем северную железную дорогу? Надо рассчитать, какие силы можно выделить для ее прикрытия… Модель поймал себя на мысли — инстинктивно хочется, чтобы поскорее наступила ночь, и тогда стрельба стихнет, да только здесь, в этом проклятом городе, на такое вряд ли можно рассчитывать: ночь — это время партизан и диверсантов…

В дверь постучали — это был лейтенант из отдела связи. Он держал в руках бумажную ленту.

— Что у тебя? — спросил Модель.

— Телеграмма их ОКХ.

— Расшифровали?

— Да, мой генерал.

— Давайте.

Лейтенант подошел к столу и протянул телеграмму. Фельдмаршал заметил, как дрожат его руки, и спустя секунду понял, почему: пришло поздравление от ОКХ с одержанной победой в битве за Щедрино. Командование запрашивало, когда батальоны тяжелых танков, выполнивших свою задачу, смогут вернуться на позиции в Подмосковье.