— Завязывать? — нетерпеливо спросила Анютка.

Сашка снял очки, протянул их Анютке. Она крепко завязала ему глаза.

— Ну! — глухо сказал Сашка.

— Возьми в маминой нарте чайник, набей его снегом, потом в нарте дедушки возьми топор и сходи к сухой лиственнице, сруби на дрова, потом… потом…

— Потом скажешь, — остановил ее Сашка.

Он встал, подумал немного и прямиком направился к нарте, из которой торчала посуда. Ощупал ремень и развязал его. Поставил у ноги чайник. Завязал.

— Собьешься, собьешься, — прыгала на месте Анютка.

С топором в руке Сашка пошел от стойбища, Анютка, закусив губу, наблюдала за ним. Сухая лиственница торчала справа и впереди. Сашка прошел мимо. Остановился. Взглядом «пощупал» солнце. Лицо его было мокрым от напряжения.

— А вот ми-мо, а вот ми-мо… — пела Анютка.

— Помолчи! — резко сказал Сашка, Он поводил ладонью перед собой, задержал ладонь напротив солнца, и прямо направился к лиственнице. Ощупал руками ствол. И перехватил топор для удара.

— Хек! Хек! — послышался из-за холмика голос Помьяе.

Сашка сдернул с лица шарф, Анютка бежала к нему с очками.

— Молчок, Анютка, молчок.

Анютка согласно покивала. Глаза ее хитро блестели. На холмик вылетели олени. Помьяе, бог тундры, сидел, развалившись в нарте.

— Саша, этти![5] — крикнул он, улыбнулся во всю ширь лица.

— И, этти[6], Помьяе.

— Совсем скоро чукча будешь, — одобрительно сказал Помьяе.

— Да, — согласился Сашка. — Неплохой вариант. Сейчас нарублю дровишек, сварю мясо и пойду в стадо, сменю Сапсегая.

Круглая луна висела над чахлым лесостоем. Сашка, неловко ступая, на снегоступах обходил стадо. Он был в узких меховых брюках, коротко подпоясанной кухлянке, на поясе болтался нож. Ночь была очень светлой.

Стадо сгрудилось массой, над ним поднимался пар.