– Пошли, – повторил Эдвард, и на этот раз я почувствовал возбуждение в его голосе.

Толпа начала двигаться как единый организм, и из вестибюля мы все переместились в большое открытое пространство. Там, как и в вестибюле, никакой мебели не было, некоторые доски в полу растрескались от влаги. В этой комнате, кроме голосов, слышался какой-то шум, как будто над нами пролетал самолет, но потом я посмотрел в окно и понял, что звук исходит от водопада в дальнем конце участка.

Мы все расселись на полу, наступила напряженная тишина, которая как бы все удлинялась и углублялась. “Что вообще происходит?” – спросил какой-то парень, и на него зашикали; кто-то еще хихикнул. Тишина продолжалась, и постепенно движение и шепот полностью утихли, и не меньше минуты мы сидели, объединенные молчанием и неподвижностью.

И вот тогда высокий чернокожий мужчина поднялся со своего места среди толпы и прошел вперед. Сочетание его роста и нашего положения на полу – мы все смотрели на него – делало его гигантским, не столько человеком, сколько строением. Он не был такой уж черный – светлее меня, – и красивым назвать его было трудно: кожа блестела, борода росла клоками, на левой щеке высыпалась горсть прыщей, из-за которых он больше походил на ребенка, чем, я подозреваю, ему хотелось. Но в нем было что-то неотразимое; широкая щербатая улыбка, которую он мог сделать и дурашливой, и яростной; длинные, гибкие руки и ноги, которые сгибались как угодно, когда он двигался, так что тебе приходилось не только слушать его, но и смотреть на него. Но особенно манящим был его голос – и что он говорил, и как, мягко, тихо, обволакивающе: любому бы хотелось, чтобы такой голос говорил, что он тебя любит, и за что, и как.

Он улыбнулся и заговорил.

– Братья и сестры, – сказал он, – алоха. – Толпа зааплодировала, улыбка его расширилась, приобретая сонную обольстительность. – Алоха и махало за то, что позвали меня в ваши прекрасные края.

Мне кажется особенно справедливым, что мы собрались сегодня именно здесь; знаете ли вы, как называется – так мне сказали – этот дом? Да-да, у него есть имя, как у каждого роскошного особняка во всем мире, надо думать, – он называется Хале-Кеалоха, Дом Алоха – Дом Любви, Дом Возлюбленных.

Мне это особенно близко, потому что и я назван в честь дома – Бетесда. Кто помнит Библию, Новый Завет? Ага, вижу руку в задних рядах, и еще одну. Сестра в заднем ряду, скажи, что это значит. Правильно – купальня Вифезда, что значит “дом милосердия”, где Христос исцелил калеку. Ну вот, я – Дом Милосердия в Доме Любви.