Но даже после той ночи прошло несколько месяцев, прежде чем я понял, что для Эдварда что-то безвозвратно изменилось. Я никогда не знал за ним (насколько я вообще его знал) склонности к безделью или вспышкам энтузиазма, стремления чем-то увлекаться – не то чтобы я видел его растущий интерес к гавайскому суверенитету и считал, что это просто такой этап, – наоборот, я не сомневаюсь, что значительную часть этого своего преображения он от меня скрывал. Дело не в том, что он вел себя двулично, скорее для него это была вещь драгоценная, драгоценная и личная, и в каком-то смысле неизъяснимая – так что он хотел беречь и холить ее наедине с собой, где никто другой ничего бы не видел и не смог бы ничего сказать.

Но если можно привязать точное время к этому зарождению его иного “я” – возможно, я бы назвал декабрь 1970-го, примерно через год после того, как мы слышали речь Бетесды в том доме в Ну’уану. Даже тогда моя мать, в общем-то, не знала, что Эдвард снова появился в моей жизни, – он по-прежнему высаживал меня у подножия холма, он по-прежнему не заходил к нам в дом. Прежде чем выйти из машины, я спрашивал, не хочет ли он зайти, и он каждый раз отвечал, что не хочет, а я испытывал облегчение. Но однажды вечером на мой вопрос он ответил “Ага, можно”, как будто принимал это предложение регулярно и основывался исключительно на собственном настроении.

– Ага, – сказал я. Я не мог сделать вид, что он шутит, – как я уже говорил, он не шутил никогда. Так что я вылез из машины, и через секунду он вышел вслед за мной.

Мы поднимались по холму, и я нервничал все сильнее; дойдя до дома, я пробормотал что-то в том духе, что мне надо на тебя посмотреть – в те дни, когда я брал тебя с собой, я садился на заднем сиденье и держал тебя на руках, – и помчался на второй этаж, где ты спокойно спал в своей кроватке. Мы недавно поставили тебе собственную кроватку, маленькую, низкую, окруженную подушками, потому что ты спал беспокойно, все время ерзал и запросто мог скатиться с матраса на пол. “Кавика, – помню, прошептал я тебе, – что же мне делать?” Но ты, конечно, не ответил – ты спал, и тебе было всего два года.

Когда я спустился обратно, моя мать и Эдвард уже поздоровались и ждали меня за обеденным столом.

– Эдвард говорит, вы встретились снова, – сказала она, когда мы положили еду на тарелки, и я кивнул. – Не кивай, открой рот, – сказала она, и я прокашлялся и заставил себя ответить.

– Да, – сказал я.

Она повернулась к Эдварду.

– А что ты будешь делать на Рождество? – спросила она, как будто виделась с Эдвардом каждый месяц, как будто знала, как он обычно проводит Рождество, и поймет, обычны или необычны его планы в этом году.