Сегодня вечером мы пили чай с пирогом, и тут обеззаразка чавкнула, и появился Дэвид. Я никогда не могу угадать, в каком настроении будет малыш, увидевшись со мной: станет ли театрально закатывать глаза на каждое мое слово? Будет ли язвителен, спросит ли, в гибели скольких человек я провинился за эту неделю? Или неожиданно будет застенчив как щеночек, смущенно дернется, когда я его похвалю, скажу, как скучаю? Каждый раз я говорю ему, что скучаю; каждый раз говорю, как люблю его. Но я не прошу у него прощения – а я понимаю, что он этого ждет; не прошу, потому что ему нечего мне прощать.

– Привет, Дэвид, – сказал я и увидел, как по лицу его проходит неуверенная гримаса; мне пришло в голову, что он так же не способен предсказать свою реакцию на встречу со мной, как я сам.

Выиграл сарказм.

– Я не знал, что у нас сегодня за ужином будут международные военные преступники, – сказал он.

– Дэвид, – устало произнес Натаниэль, – перестань. Я тебе говорил – у твоего отца сегодня день рождения.

Прежде чем он успел снова открыть рот, Обри мягко добавил:

– Проходи, Дэвид, садись, побудь с нами. – Дэвид все еще колебался. – У нас много еды.

Он сел, Эдмунд принес ему тарелку, и мы некоторое время смотрели, как он торопливо уничтожает еду, откидывается на спинку стула и рыгает.

– Дэвид, – сказали мы одновременно с Натаниэлем, и малыш внезапно ухмыльнулся, посмотрев на нас по очереди, что заставило нас с Натаниэлем тоже переглянуться, и в течение нескольких секунд мы все вместе улыбались.

– Не можете сдержаться, да? – почти с нежностью спросил Дэвид, обращаясь к нам с Натаниэлем как к некоторой общности, и мы снова улыбнулись – ему, друг другу. Малыш запустил вилку в свой морковный пирог. – Тебе сколько лет-то исполнилось, папаша?

– Пятьдесят пять, – сказал я, пропустив “папашу” мимо ушей, – я такое обращение ненавидел, и он об этом знал. Но “папой” он меня звал много лет назад – и потом еще много лет не звал никак.

– Господи! – сказал малыш с искренним изумлением. – Пятьдесят пять! Такой старый!

– Древний, – согласился я с улыбкой, и Обри, сидящий рядом с Дэвидом, засмеялся.

– Ребенок, – поправил он. – Малыш.

Тут Дэвид вполне мог начать одну из своих филиппик – про средний возраст детей, которых увозят в лагеря, про уровень смертности среди детей небелых рас, про то, как правительство использует болезнь, чтобы уничтожать черных и коренных американцев, из-за чего, собственно, всем недавним болезням поначалу давали бесконтрольно распространяться, – но промолчал, только закатил глаза – беззлобно – и отрезал себе еще кусок пирога. Прежде чем к нему приступить, он развязал бандану у себя на шее, и я увидел, что вся правая сторона его шеи покрыта гигантской татуировкой.