– Господи! – сказал я, и Натаниэль, поняв, на что я среагировал, тихо сказал “Чарльз”, призывая к осторожности. У меня уже скопился целый список тем, которые мне нельзя обсуждать с Дэвидом, про которые нельзя спрашивать, в том числе его учеба, его планы, его будущее, как он проводит время, его политические пристрастия, его мечты, его друзья. Но про гигантские уродливые татуировки Натаниэль ничего не говорил, и я рванулся на другую сторону стола, как будто она исчезнет, если не рассмотреть ее внимательно в ближайшие же пять секунд. Я оттянул ворот футболки Дэвида и вгляделся: это был глаз дюймов шесть в ширину, огромный, угрожающий; из него исходили лучи света, а снизу готическим шрифтом было написано: Ex Obscuris Lux.

Я отпустил его ворот и отступил. Дэвид усмехался.

– Ты, что ли, поступил в Американскую офтальмологическую академию? – спросил я.

Он перестал улыбаться и нахмурился, не понимая, о чем я.

– Чего? – спросил он.

– Ex obscuris lux, – сказал я, – “Свет из тьмы”. Это их девиз.

Он был в некоторой растерянности, но быстро собрался.

– Нет, – резко сказал он, и я видел, что он смутился, а потом разозлился из-за своего смущения.

– Ну а что это тогда значит? – спросил я.

– Чарльз, – со вздохом сказал Натаниэль, – не надо сейчас.

– В каком смысле “не надо сейчас”? Я не могу спросить у собственного сына, зачем он набил себе гигантскую, – я чуть не сказал “уродливую”, – татуху на шее?

– Потому что я – участник света, – с гордостью сказал Дэвид, и когда я ничего на это не ответил, снова закатил глаза. – Господи, папаша, – сказал он. – “Свет” – это такое общество.

– Какое именно общество? – спросил я.

– Чарльз, – сказал Натаниэль.

– Господи, Нейт, прекрати вот это вот “Чарльз, Чарльз” – это мой сын тоже. Я могу у него спрашивать что захочу. – Я снова посмотрел на Дэвида. – Какое такое общество?

Он снова ухмылялся; мне хотелось ему врезать.

– Политическое общество, – сказал он.

– Какое еще политическое общество? – спросил я.