Отделение рассчитано на сто двадцать пациентов, но сейчас их около двухсот, и Чарли находится тут дольше всех. За последние девять недель множество детей появилось и исчезло. Мало кто задерживается дольше чем на четыре дня, хотя один маленький мальчик, наверное, на год старше Чарли – лет семи-восьми, – был госпитализирован за три дня до нее и умер только на прошлой неделе, то есть он второй по длительности пребывания. Все здесь – родственники кого-нибудь из государственных служащих или кого-нибудь, кому государство чем-то обязано, – причем достаточно серьезным, иначе они бы не избежали центра перемещения. Первые семь недель у нас была отдельная палата, и хотя меня заверили, что сколько понадобится – столько она у нас и будет, настал момент, когда я сам больше не мог это морально оправдывать. Так что теперь у Чарли двое соседей – а уместиться там могло бы и пятеро. Мы с остальными родителями киваем друг другу – защитной одежды на нас так много, что видны только глаза, – но в целом делаем вид, что никого не существует. Только наши дети.

Я видел, что вы делаете там у себя, но здесь кровать каждого ребенка огорожена стенами из прозрачного пластика, вроде тех, за которыми жили Хирам и Эзра; родители сидят снаружи и просовывают руки в перчатки, встроенные в одну из стен, чтобы хоть как-то прикоснуться к детям. Те немногочисленные родители, которые почему-либо никогда не сталкивались с прежним вирусом, оставившим перекрестные антитела к этому, вообще не могут войти в клинику, – они так же восприимчивы, как дети, и по-хорошему должны бы сами находиться в изоляции. Но куда там. Вместо этого они торчат перед больницей даже на жаре, которая в последние месяцы трудновыносима, и глядят на окна. Много лет назад, ребенком, я видел старую видеозапись: толпа стоит возле парижской гостиницы и ждет, что поп-певец выйдет из своей комнаты на балкон. Здесь толпа такая же большая, но если та вела себя буйно, почти до истерики, эта пугающе тиха, как будто любой звук может помешать им проникнуть внутрь и увидеть своих детей. Никакой надежды на это у них все равно нет – по крайней мере, пока они заразны или могут распространять инфекцию. Кому повезет, могут по крайней мере видеть прямую трансляцию: их дети лежат в кровати, ни на что не реагируя; кому не везет, не могут даже этого.

Дети поступают в клинику совершенно разными людьми, но через две недели терапии ксикором сходства между ними больше, чем различия. Ты сам знаешь, как это выглядит: сморщившиеся лица, размягчившиеся зубы, алопеция, язвы на руках и ногах. Я читал пекинский отчет, но здесь смертность выше всего среди тех, кому десять и меньше; у подростков выживаемость намного выше, хотя даже тут коэффициент – в зависимости от того, чьему отчету верить, – довольно жуткий.