Чего мы пока не знаем и не узнаем еще лет десять как минимум – это какие у ксикора долгосрочные последствия. Он разрабатывался не для детей, и им, безусловно, нельзя его получать в таких дозах – а что делать. Впрочем, на прошлой неделе мы по крайней мере выяснили, что его токсичность воздействует – как именно, неизвестно – на половое созревание, то есть, скорее всего, Чарли будет бесплодна. Услышав это на том заседании Комитета, до которого я все-таки добрался, я едва успел спрятаться от всех в туалет и разрыдался уже только там. Я столько месяцев ее оберегал. Продержись я еще всего девять месяцев, у нас была бы вакцина. Не смог.
Текущие отчеты специалистов говорят, что она изменится; она уже изменилась, хотя я пока не знаю многих деталей и не знаю насколько. “Пациенты будут подвержены поражениям”, – прочитал я в последнем отчете, где затем довольно туманно описывалось, в чем поражения могут выражаться. Когнитивные отклонения. Замедленные физические рефлексы. Задержка роста. Бесплодие. Рубцевание. Первый пункт особенно чудовищный, потому что словосочетание “когнитивные отклонения” звучит совершенно бессмысленно. Ее теперешнее спокойствие, сменившее постоянную болтливость, – это когнитивное отклонение? Появившаяся официальность – “Кто я такой, Чарли? – спросил я в первый день, когда она пришла в себя. – Ты меня знаешь?” – “Да, – ответила она, внимательно меня рассмотрев, – ты мой дедушка”. – “Да, – сказал я, сияя, улыбаясь так широко, что у меня заболели щеки, но она лишь смотрела на меня тихо и без выражения. – Это я, твой дедуля, я тебя люблю”. – “Дедушка”, – повторила она и снова закрыла глаза; это что, когнитивное отклонение? Ее речь с паузами, ее непривычное отсутствие юмора, то, как она изучает мое лицо с выражением сосредоточенным, но слегка озадаченным, как будто я принадлежу к иному виду и она пытается понять, что ей дальше делать, – это когнитивное отклонение? Вчера вечером я читал ей сказку, которую она раньше любила, про двух кроликов, и когда я закончил – тут она обычно говорила: “Давай еще!” – она посмотрела на меня пустым взглядом.
– Кролики не разговаривают, – наконец сказала она.
– Конечно, солнышко, – сказал я, – но это же сказка. – Она так ничего и не сказала в ответ, продолжала смотреть на меня с непроницаемым видом, и я добавил: – Это все придумано.
– А, – наконец сказала она.
Вот это – когнитивное отклонение?
Или приобретенная серьезность – ее “дедушка” звучит легким упреком, как будто я такого титула не вполне заслуживаю, – это неизбежный результат всех тех смертей, которые прошли у нее перед глазами? Я стараюсь избегать этой темы, но тяжесть ее болезни, сотни тысяч детей, которые к этому моменту умерли, – это же она, наверное, как-то чувствует, правда? Соседи по палате у нее уже сменились семь раз за две недели; дети за один выдох становятся трупами, и их поскорее вывозят из палаты под простыней, чтобы Чарли – которая все равно спит – не видела, что происходит; даже сейчас у кого-то хватает сил на такое милосердие.