Прощаясь с тяжёлой темой крепостного права, приведу глубокое размышление Н. Е. Врангеля, всецело соглашаясь с автором: «Крепостной режим был ужасен не столько по своим эпизодическим явлениям, как по самому своему существу. Я не оговорился, употребляя выражение „крепостной режим“ вместо принятого „крепостное право“. Последнее имеет в виду зависимость крестьян от своих владельцев. Но не только крестьяне были крепостными в то время — и вся Россия была в крепости. Дети у своих родителей, жёны у своих мужей, мужья у своего начальства, слабые у сильных, а сильные у ещё более сильных, чем они. Все, почти без исключения, перед кем-нибудь тряслись, от кого-нибудь зависели, хотя сами над кем-нибудь властвовали. Разница между крепостными крестьянами и барами была лишь в том, что одни жили в роскоши и неге, а другие — в загоне и бедноте. Но и те и другие были рабами, хотя многие этого не сознавали. Я помню, как на одном званом обеде генерал, корпусный командир, бывший в первый раз в этом доме, приказал одному из гостей, независимому богатому помещику, которого он до этого никогда в глаза не видел, выйти из-за стола. Какое-то мнение, высказанное этим господином, генералу не понравилось. И этот независимый человек немедленно покорно подчинился. Крепостной режим развратил русское общество — и крестьянина, и помещика, — научив их преклоняться лишь перед грубой силой, презирать право и законность».

Глава 7 1855–1894 годы

Глава 7

1855–1894 годы

Призрак конституции

Призрак конституции

Бесславное крушение николаевского режима нанесло русскому самодержавию тяжелейший удар. То, что ещё недавно могло казаться блистательной альтернативой «гниющему», погрязшему в скверне парламентской демагогии и лицемерия Западу, на очной ставке с последним явило свою полную несостоятельность. Но решительное вступление Александра II на путь реформ воскресило надежды на прогрессивную роль российской монархии — раз она оказалась способной на эту «революцию сверху», значит, в ней сохраняется ещё творческое начало, значит, она ещё способна на обновление и себя, и империи! Впрочем, в мечтаниях образованного общества, замаскированно проникавших в осмелевшую легальную печать, реальному самодержавию предназначалась лишь почтенная, но скромная роль временного, переходного моста к более совершенному политическому строю. (Не говорим сейчас о разного рода революционерах, стремившихся к немедленной ликвидации власти Романовых или даже к полному истреблению императорской фамилии, — о них речь впереди.) Это казалось так очевидно, ведь практически вся Европа стала конституционной, в 1867 г. — даже последний оплот консерватизма, империя Габсбургов. Под душным колпаком «официальной народности» сформировались целые направления общественной мысли, чьи политические теории и практические предложения теперь стали достоянием гласности.