Отстаивание самодержавия как надзаконного деспотизма в эпоху реформ оставалось уделом экстравагантных реакционеров-маргиналов вроде К. Н. Леонтьева.

Но единства среди сторонников народного представительства не было. И западники-государственники, и славянофилы решительно отвергали дворянский конституционализм, видя в нём лишь поползновения сословного эгоизма. Этот взгляд наиболее чётко сформулировал один из творцов крестьянской реформы Ю. Ф. Самарин: «Всякая конституционная форма правления основана на праве большинства, признанном как факт законного преобладания несомненной силы над слабостью и предполагаемой разумности — над частными увлечениями и интересами. Но если бы название и права большинства присвоило себе меньшинство, то очевидно, что вся конституционная обстановка превратилась бы в возмутительную ложь. Таков бы был у нас характер ограниченной монархии; ибо какую бы ни придумали для неё форму, вся масса народная осталась бы вне её, как материал, как орудие или как мёртвое вещество. Что народ не может быть ни непосредственно, ни посредственно действующим лицом в какой бы то ни было конституционной форме правления — это, кажется, очевидно. Во-первых, народ не желает конституции, потому что он верит добрым намерениям самодержавного царя и не верит решительно никому из тех сословий и кружков, в пользу которых могла бы быть ограничена самодержавная власть; во-вторых, народ безграмотный, народ, разобщённый с другими сословиями, народ, реформами Петра выброшенный из колеи исторического развития, не способен, не может принять участия в движении государственных учреждений. Народной конституции у нас пока ещё быть не может, а конституция не народная, то есть господство меньшинства, действующего без доверенности от имени большинства, есть ложь и обман».

Многие «либеральные бюрократы» полагали, что конституция несвоевременна, ибо может помешать осуществлению преобразований. Военный министр Д. А. Милютин в набросках своего политического кредо (1865) особо отметил: «Реформа у нас может быть произведена только властью. У нас слишком велико ещё брожение, слишком разрозненны интересы, чтобы ожидать чего-либо хорошего и прочного от инициативы представителей этих разрозненных интересов. Правительство должно почерпать в ра[з]ных сферах населения указания на их нужды и желания, но окончательное направление может быть дано только властью верховною. (Стало быть, мысль о конституционных учреждениях должна быть отложена ещё на многие лета.)».

При этом либеральные противники конституции не видели в совещательном представительстве ничего конституционного, ничего противоречащего принципу самодержавия. Валуев доказывал в упомянутой записке: «Мысль о некотором участии в делах законодательства и общего государственного хозяйства не заключает в себе посягательства на Верховные права Самодержавной власти Вашего Величества. В стремлении к этому участию выражается как бы желание приблизиться к Престолу Вашего Величества, занять место в ряду учреждений, коим непосредственно объявляется Ваша Высочайшая воля, принести Вам непосредственную дань гражданского труда и верноподданнической покорности». Один из корифеев русского либерализма К. Д. Кавелин писал другому корифею М. М. Стасюлевичу в 1880 г.: «Выборное представительство совершенно необходимо, особенно в большом государстве, особенно теперь у нас. Напрасно думать, что оно непременно ведёт к конституции или перевороту».