Но Царь-Освободитель бежал от призрака представительства как от чумы. Все предложения в этом направлении неизменно отклонялись, и только на пороге смерти, 1 марта 1881 г., Александр II одобрил более чем умеренный проект Лорис-Меликова, за которым — без всяких на то оснований — закрепилось название «конституции». Сам император объяснял свою фобию по отношению к представительству сугубо прагматически — боязнью государственных потрясений. Так, 10 ноября 1861 г. он сказал прусскому послу Отто фон Бисмарку: «Народ видит в монархе посланника Бога, отца и всевластного господина. Это представление, которое имеет силу почти религиозного чувства, неотделимо от личной зависимости от меня, и я склонен думать, что я не ошибаюсь. Корона даёт мне чувство власти; если им поступиться, то понесёт ущерб национальный престиж. Глубокое уважение, которым русский народ издревле, в силу прирождённого чувства окружает трон своего царя, невозможно устранить. Я безо всяких сомнений сократил бы авторитарность правительства, если бы хотел ввести туда представителей дворянства или нации. Бог знает, куда мы вообще придём в деле крестьян и помещиков, если авторитет царя будет недостаточно полным, чтобы оказывать решающее воздействие».

Обратим внимание: русский монарх дистанцируется от религиозно-патриархального обоснования самодержавия и учитывает его в качестве первостепенного фактора только потому, что оно разделяется большинством его подданных — «народом». Аргумент, в сущности, демократический! Правда, он прозвучал в разговоре с представителем конституционной Европы. Но нечто похожее доводилось слышать и русским. 29 июня 1862 г. Валуев записал в дневнике слова государя о том, что он противится установлению конституции «не потому, что… дорожит своей властью, но потому, что убеждён, что это было бы несчастьем России и привело бы её к распаду». В том же духе Александр Николаевич высказался в беседе с П. Д. Голохвастовым в сентябре 1865 г.: «Я даю тебе слово, что сейчас на этом столе я готов подписать какую угодно конституцию, если бы я был убеждён, что это полезно для России. Но я знаю, что сделай я это сегодня — и завтра Россия распадётся на куски».

Таким образом, теперь даже для венценосца самодержавие — не наиболее совершенная форма правления, основанная на духовном превосходстве самого своего принципа, а просто пока более соответствующая русским условиям. Он публично объясняет необходимость своей неограниченной власти исключительно её полезностью для империи в данное время. Но сам переход к рационально-прагматическому дискурсу, по сути, подрывал легитимность реального самодержавия — этот дискурс предполагает дискуссию, в которой по вопросу о полезности могут прозвучать убедительные контраргументы.