При таком направлении деятельности III отделения неудивительно, с одной стороны, что ему частенько вовсе были не известны выдающиеся анархисты, а с другой — что оно почти без разбора ссылало всех подозрительных ему лиц, размножая людей, состоящих на так называемом нелегальном положении (побег из ссылки)».

Как явствует из письма 1878 г. товарища шефа жандармов генерал-лейтенанта Н. Д. Селиверстова в русское посольство в Лондоне, III отделение не могло самостоятельно создать агентуру за границей в среде революционной эмиграции и просило у адресата помощи в этом деле.

По свидетельству жандармского офицера В. Д. Новицкого, он в 1875 г. докладывал шефу жандармов Н. В. Мезенцеву о неизбежном переходе революционеров к террору, на что Мезенцев беспечно ответил, «что власть шефа жандармов так ещё велика, что особа шефа недосягаема, обаяние к жандармской власти так ещё сильно, что эти намерения следует отнести к области фантазий и бабьим грезам, а не к действительности». Через три года Николай Владимирович, заколотый кинжалом Кравчинского, успел, наверное, понять, что вопрос о фантазиях, действительности и обаянии жандармской власти не так прост, как он ему представлялся…

Но не только политическая полиция империи — вся её государственная машина в целом оказалась слишком архаичной и неповоротливой, чтобы своевременно обезвредить терроризм. Вместо этого явилась, как писал Б. Чичерин, «реакция, не руководимая государственным смыслом, не опирающаяся на разумные элементы общества, а чисто полицейская, и притом бестолковая. Начались произвольные аресты массами, одиночное тюремное заключение без суда, административные ссылки, которые ещё более озлобляли свои жертвы и разносили пропаганду по самым отдаленным краям России».

Грубые, примитивные, наконец, просто незаконные методы борьбы, применяемые по отношению к любым подозрительным лицам, только усиливали оппозиционные настроения образованного общества. О бессудном 20-летнем пребывании в Алексеевском равелине М. С. Бейдемана мало кто знал, но арест, тюрьма и каторга имевшего широкую известность Н. Г. Чернышевского без предъявления каких-либо доказательств его виновности (до сих пор вопрос об авторстве прокламации «Барским крестьянам от их доброжелателей поклон» остаётся дискуссионным) возмутили даже такого политически умеренного человека, безмерно далёкого от «нигилизма», как историк С. М. Соловьёв. Его сын — философ Вл. С. Соловьёв вспоминал: «От… разговоров с отцом у меня осталось яркое представление о Чернышевском как о человеке, граждански убитом не за какое-нибудь политическое преступление, а лишь за свои мысли и убеждения».