Множилось количество людей, состоявших под гласным или негласным полицейским надзором. «По свидетельству директора Департамента полиции исполнительной Министерства внутренних дел П. П. Косаговского… на 1 января 1875 г. в Российской империи (исключая Сибирь, Кавказ и Закавказье) под надзором полиции „по политическим причинам“ 15 829 человек, а к маю того же года — 18 945 человек, т. е. за четыре месяца количество поднадзорных возросло почти на 20 %»[618].

В апреле 1879 г. в некоторых губерниях (Петербургской, Московской, Харьковской и Одесской) был введён особый режим управления («усиленная охрана») во главе со специально назначенными временными генерал-губернаторами, получившими, по сути, диктаторские полномочия — им предоставлялось право административной высылки, арестов любых лиц, «несмотря на звание и состояние», приостановления и запрещения периодических изданий и вообще принятия тех мер, которые «они признают необходимыми для охранения спокойствия во вверенном им крае». Больших успехов в борьбе с «Народной волей» эта мера не принесла, только вызвала ещё большее раздражение у образованного класса.

По верному диагнозу Чичерина, «[п]олицейская система, водворившаяся в 1866 году, была вызвана революционным своеволием, распространившимся в русском обществе. Желание противодействовать этим стремлениям было вполне законно; но способ исполнения, вместо того чтобы уменьшить зло, ещё более его усилил. Если своеволие вызывает произвол, то произвол, в свою очередь, вызывает своеволие. Это две крайности, которые всегда следуют друг за другом».

«На нашей почве политическая жизнь сводится на динамит, порох, кинжал и револьвер. Ответом на них будут, разумеется, виселицы, новые убийства, новые виселицы и так в бесконечность… Какая история, какой конец, какая будущность у несчастной земли нашей…» — сокрушался П. В. Анненков в марте 1881 г. в письме Тургеневу.

В период «диктатуры сердца» Лорис-Меликова вроде бы стал нащупываться путь взаимодействия власти и общества, но он был оборван первомартовским взрывом на Екатерининском канале. Александр Николаевич стал первым российским монархом, публично убитым своими подданными. В последние годы правления Царя-Освободителя его популярность резко упала, причём не только среди радикалов или либералов, но и среди консерваторов, пенявших ему как за отсутствие твёрдого политического курса, так и за нарушение традиций в семейной жизни — за слишком скорый после кончины императрицы второй брак с княгиней Юрьевской, которую, по слухам, самодержец собирался короновать (эти слухи тянули за собой и другие — гадания о том, кому он теперь завещает корону, ведь у Юрьевской был от него сын, а традиция менять наследников престола в России богатая). Победоносцев писал в частном письме начала 1881 г.: «Нас тянет это роковое царствование — тянет роковым падением в какую-то бездну. Прости Боже этому человеку — он не ведает, что творит, и теперь ещё менее ведает. Теперь ничего и не отличишь в нём, кроме Сарданапала. Судьбы Божии послали нам его на беду России. Даже все здравые инстинкты самосохранения иссякли в нём: остались инстинкты тупого властолюбия и чувственности. Мне больно и стыдно, мне претит смотреть на него».