Не кто иной, как К. П. Победоносцев, считал, что при подготовке к знаменитому процессу 193-х (участников «хождения в народ») «нахватали по невежеству, по самовластию, по низкому усердию множество людей совершенно даром». Всего было арестовано более 4 тыс. человек. Из них к дознанию привлекли только 770, а к следствию — 265. Следствие тянулось три с половиной года. За это время в тюрьмах в одиночном заключении 43 человека скончались, 12 покончили с собой и 38 сошли с ума. Осенью 1877 г. обвинительный акт был предъявлен 197 заключённым, из коих до суда умерло ещё четверо. В итоге суд признал 90 (!) подсудимых за отсутствием улик невиновными, но Александр II 80 из них назначил административную ссылку. Стоит ли удивляться, что после этого пошла волна террора?

Знаменитый хирург Н. И. Пирогов, вспоминая «шум, бряцание сабель и шпор по жилищам граждан, ночные и повальные обыски», сетовал, что «общество… не знало уже, кого его более ненавидеть за произвол и насилие: крамолу или администрацию».

Выстрел В. И. Засулич стал, по сути, ответом не только на конкретное проявление произвола петербургского полицмейстера Ф. Ф. Трепова, приказавшего высечь политического заключённого, но и на весьма популярное в правительственных сферах поветрие. «Зима, с декабря 1876 года по апрель 1877 года, ознаменовалась… особою агитациею в пользу употребления телесных наказаний против политических преступников», — вспоминал А. Ф. Кони. Например, неоднократно цитируемый в этой главе статс-секретарь Д. А. Оболенский (по тем временам «либерал», друг Н. Милютина!) читал Кони свою записку на имя государя, в коей доказывал необходимость «подвергать политических преступников вместо уголовного взыскания телесному наказанию без различия пола… Эта мера должна была, по мнению автора, отрезвить молодежь и показать ей, что на нее смотрят как на сборище школьников, но не серьезных деятелей, а стыд, сопряженный с сечением, должен был удерживать многих от участия в пропаганде» (наличие подобной записки подтверждает и сам Оболенский в дневнике).

Особенно замечательно, что наказать розгами А. С. Боголюбова (Емельянова) порекомендовал Трепову… сам министр юстиции К. И. Пален (тоже скорее «либерал», чем «консерватор»). Об этом рассказывает тот же Кони: «14 июля днём ко мне приехал Трепов узнать, отчего я не хотел у него обедать накануне. Я откровенно сказал ему, что был и возмущён, и расстроен его действиями в доме предварительного заключения, и горячо объяснил ему всю их незаконность и жестокость не только относительно Боголюбова, но и относительно всех содержащихся в доме предварительного заключения… Трепов не стал защищаться, но принялся уверять меня, что он сам сомневался в законности своих действий, и поэтому не тотчас велел высечь Боголюбова, который ему будто бы нагрубил, а поехал посоветоваться к управляющему министерством внутренних дел князю [А. Б.] Лобанову-Ростовскому, но не застал его дома. От Лобанова он отправился к начальнику III Отделения [А. Ф.] Шульцу, который, лукаво умывая руки, объявил ему, что это — вопрос юридический, и направил его к графу Палену. До посещения Палена он заходил ко мне, ждал меня, чтобы посоветоваться, как со старым прокурором, и, не дождавшись, нашёл в Палене человека, принявшего его решение высечь Боголюбова с восторгом, как проявление энергической власти, и сказавшего ему, что он не только не считает это неправильным, но разрешает ему это как министр юстиции… „Клянусь вам, Анатолий Фёдорович, — сказал Трепов, вскакивая с кресла и крестясь на образ, — клянусь вам вот этим, что, если бы Пален сказал мне половину того, что говорите вы теперь, я бы призадумался, я бы приостановился, я бы иначе взыскал с Боголюбова… Но, помилуйте, когда министр юстиции не только советует, но почти просит, могу ли я сомневаться?“».