Не лучше с программой было и у Д. Толстого. По словам вполне консервативного К. Головина, «„системы“ вне области школы [т. е. системы „классического образования“] у Дмитрия Андреевича, собственно, не было никакой. Ненависть к выборным должностям, предположение, будто бы вицмундир обеспечивает пригодность и благонамеренность чиновника, — вот чем исчерпывалась его убогая система». Сменивший Толстого И. Н. Дурново, по общему мнению, был попросту глуп. Половцов даёт ему следующую уничтожающую характеристику: «Беспрекословное послушание, отсутствие личных убеждений, готовность всегда… хвалить всякие распоряжения высшей власти, полное игнорирование всего того, что жизнь и история мира могли выработать, всегдашняя улыбка, всегдашний поклон как ответ на всякое действие (хотя бы оскорбительное) властного лица, преклонение перед привычками, обычаями, злоупотреблениями, чтобы никогда ни с кем ни о чём не спорить, придавая такому образу действий вид какого-то будто консерватизма. Невежество, безграничное во всём, исключая уменье нравиться тем, кои могут быть полезными. Беззастенчивая ложь как элементарное средство достижения целей. Так судят о нём все, не исключая друзей его, и, сознавая, что он имеет некоторые слабости, признают его приятным и удобным человеком». Чрезвычайно влиятельной и активной умственной силой являлся Катков, но затруднительно сформулировать тот политический проект, который он отстаивал. Не теоретик, а политический журналист, он менял свои взгляды неоднократно и, по свидетельству близкого к нему Н. А. Любимова, в последний год жизни снова стал склоняться в пользу представительного правления. В. Мещерский проповедовал только всевозможные строгости и запреты.

Т.н. «контрреформы» Александра III лишь в той или иной степени деформировали учреждения, созданные Великими реформами, но не уничтожили их: «Это не был подавляющий и всеохватывающий гнёт Николая [I]; после великих реформ Александра II это было уже притуплённое орудие, которое обращалось на мелкие притеснения и уродливые искажения того, что было сделано предшественником» (Чичерин). Уж на что бешеной была атака против земства — в статьях Каткова и Мещерского, в речах Победоносцева, — но Земское положение 1890 г. оказалось относительно умеренным. Да, оно ещё более усилило зависимость общественного самоуправления от администрации: «Если ранее губернатор мог отменять постановления земства только вследствие их незаконности, то по новому Положению губернатор и земское присутствие имели право отменить то или иное постановление, руководствуясь, по их мнению, его нецелесообразностью»[622]. Да, оно уменьшило присутствие в нём крестьян. Но «в общем земская власть осталась в тех же руках… Руководящее ядро гласных и состав управ по-прежнему комплектовались преимущественно из среды среднего поместного дворянства, но, с другой стороны, само это дворянство с течением времени значительно демократизировалось и пополнялось представителями либеральных профессий, что не могло не отражаться, конечно, на характере земской деятельности»[623].