Николай II пошёл на конституционную реформу только под давлением революции, об этом недвусмысленно свидетельствует его письмо петербургскому генерал-губернатору Д. Ф. Трепову накануне издания Манифеста 17 октября: «Да, России даруется конституция. Немного нас было, которые боролись против неё. Но поддержка в этой борьбе ниоткуда не пришла. Всякий день от нас отворачивалось всё большее количество людей, и в конце концов случилось неизбежное». Да, царь не поддался соблазну вернуть старый порядок после подавления революции, но психологически он не мог и не хотел сделаться конституционным монархом, продолжая воспринимать себя как «хозяина земли Русской», ответственного за неё только перед Богом (вспомним цитированное выше письмо Столыпину о еврейском вопросе). Само слово «конституция» в официальном дискурсе практически не употреблялось. Судя по ряду его высказываний, государь, вопреки духу и букве Основных законов, считал русский парламент не более чем законосовещательным учреждением. Так, в апреле 1909 г. он сказал военному министру В. А. Сухомлинову: «Я создал Думу не для того, чтобы она мне указывала, а для того, чтобы советовала». В 1909-м или 1910-м Николай обсуждал с министром юстиции И. Г. Щегловитовым и председателем Госсовета М. Г. Акимовым возможность отмены положения о том, что вотум одной из палат может лишить его возможности утвердить тот или иной закон. В 1913 г. император в письме министру внутренних дел Н. А. Маклакову возмущался тем, что Дума может отвергать законопроекты министров: «Это при отсутствии у нас конституции [так!] есть полная бессмыслица. Предоставление на выбор и утверждение государя мнения большинства и меньшинства будет хорошим возвращением к прежнему спокойному течению законодательной деятельности, и притом в русском духе». Т. е. идеальная Дума представлялась самодержцу по образцу старорежимного Госсовета! Но даже «правый» и сервильный Н. Маклаков, прославившийся при дворе тем, что для увеселения наследника бесподобно изображал резвящуюся пантеру, не поддержал царскую инициативу.

Можно предположить, что только очевидное отсутствие сочувствия реакционным тенденциям среди высшей бюрократии останавливало Николая II от более решительных действий. Сам же он, видимо, смирялся с новым порядком только как с неизбежным злом «и надеялся выждать случай, чтобы наконец умалить власть столь нелюбимых им представительных учреждений»[642]. От своих прежних «азиатских» замашек последний Романов отказываться не собирался, особенно в сферах, недоступных для парламентского контроля. Например, по его настоянию, с явным нарушением законов и церковных правил в 1909 г. был произведён развод Е. В. Бутович, на которой очень хотел жениться военный министр Сухомлинов. Не менее характерна расправа в 1912 г. с саратовским епископом Гермогеном (Долганёвым), осмелившимся возвысить свой голос против влияния Распутина в церковных делах, — архиерей императорским указом был уволен от присутствия в Синоде, а затем и вовсе отправлен в ссылку. Тяжёлое впечатление производят некоторые высказывания Николая Александровича периода борьбы с революцией. Понятно, что они обусловлены остротой момента, но всё же их кровожадность бьёт через край. Так, поздней осенью 1905 г., по свидетельству главноуправляющего Канцелярией по принятию прошений А. А. Будберга, царь говорил своим сотрудникам, что, «по его мнению, дело надо вести так: где разгромлено имение — все хутора в окружении обыскать войсками и у кого будет оружие в руках — расстреливать. Будет много невинных жертв, но перед этим останавливаться нельзя». В декабре того же года на донесении о подавлении революционного движения в курляндском городе Туккуме самодержец наложил резолюцию: «Надо было разгромить город». 12 февраля 1906 г. на телеграмму директора Верхнеудинского реального училища с просьбой о смягчении наказания для пяти учителей, приговорённых к повешению, монарх саркастически ответил: «Всяк сверчок знай свой шесток».